Author: Владимир Бондаренко
Title: АХМАДУЛИНА В ВОЗРАСТЕ АХМАТОВОЙ
No: 8(26)
Date: 16-08-99
Я среди белых стен. Среди белых халатов. Сам в белом. Впрочем, и море за окном тоже — Белое. Архангельск. Реанимация. Врачи реанимируют меня, а я — кого? Я читаю стихи из только что привезенных сыном свежих журналов. Сейчас мне не до политики. Ищу — слово. Гармонию. Красоту. И как совпадение моим больничным мыслям читаю:
Еще меня ласкала белостенность,
сновал на белых крыльях персонал.
Как мне безгрешной радости хотелось!
Мне — долгий грех унынья предстоял.
Конечно, найти ощущение безгрешной радости и веселия, ощущение праздника среди стонов и хрипов, когда кто-то рядом затихает навсегда, и ты как бы соучаствуешь, сопричастен, как бы соратник, и тебе на всякий случай делают для успокоения укол, нет, не получается, иные мысли бродят.
Бел белый свет. Бела моя палата.
Темнеет лоб, пустынен и угрюм
Чтоб написать: "... должна быть глуповата",
как должен быть здоров и строен ум.
На тумбочке у меня, рядом, иконка Божией Матери, Споручницы грешных, привезенная женой Ларисой, тут же "Новый Завет", это сын Григорий привез из дальних странствий.
"... ибо сие есть Кровь Моя Новаго Завета, за многих изливаемая во оставление грехов".
О грехах и мысли. О своих. О творящихся ныне вокруг.
"Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас".
А кругом — тьма прельстителей, по всем экранам телевидения. И как иногда просто прельщается вся страна, весь народ. Что делать? Озлобляться? Но, "если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших".
Значит, надо искать Слово — для себя, для людей. Россия — страна Слова.
Вот и в стихах тех больничных, тоже созвучно новому состоянию:
Тяжела, тяжела моя ноченька.
Сжальтесь, ангелы, всех потерь поверх.
Непрогляд и хлад одиночества
утаю от всех, лишь свече повем.
И такой же поиск своего, нового Слова, созвучного новому состоянию:
Заслышав зов, уйду, пред утром непосильным,
в угодия твои, четырехтомный Даль.
Отчизны языка всеведущий спаситель,
прощенье ниспошли и утешенья дай...
Пусть удивится мой патриотический читатель, но это все я цитировал новые, из седьмого июльского номера "Знамени", стихи Беллы Ахмадулиной, вдруг так хорошо запали они мне в душу. Скажете, больничная хворь сблизила. И это тоже:
Мой выигрыш — трофей кровоподтеков.
Что делать, если вены таковы.
Стан капельницы — строен и забавен.
Вдали от суеты и толкотни
я пребываю. Чем не Баден-Баден?
Но довольно о капельницах. Хотя и мне "ее капель, длясь, орошает слабые запястья". Все-таки в этой большой и цельной подборке важнее другое.
Временное это состояние или нет, связано с больничными ощущениями, а если и связано, то надолго ли? Но пока среди белых стен бродят и белые безгрешные мысли:
"Пустынники и девы непорочны"
не отверзают попусту уста.
Их устыдясь, хочу писать попроще,
предслыша, как поимка непроста.
Может быть, и впрямь, прозрение пришло, ожидание "неслыханной простоты". И уже не дают услады Беллины трескучие фейерверки и ее же черно-бархатные светлячки? Может быть, на самом деле в ее сумасбродстве появилась серьезная нота и, как уже предполагал один русский эмигрантский поэт, Ахмадулина переходит в новое качество, приближающееся к народной жизни, к истинной поэзии?
Пусть эти ожидания ее окружению кажутся кощунственными, но привлекательная в молодости эмоциональная чувственная напряженность в зрелые годы чем-то должна замещаться? Кружева и рюшечки на шестидесятилетней даме смотрятся уже пошловато и глуповато.
Когда-то юная Белла писала:
Мне трудно быть не молодой
и знать, что старой — не бывать.
Но это был 1972 год, а сейчас на дворе:
Пир празднества течет по всем усам.
Год обещает завершить столетье.
Строк зритель главный — загодя устал.
Как быть? Я упраздняю представленье.
Сегодня поэтессе не до празднества. А нам всем? Ведь реанимация лишь усиливает остроту восприятия происходящего, а может быть, впервые дает понять — какова жизнь. Природная ахмадулинская органичность долгие годы была аккуратно прикрыта со всех сторон пелеринками и муфтами, чтобы не продувало ветром реальной народной жизни. Вот уж на самом деле — камерная поэзия. Но камеру-то могут создавать и заботливые покровители, замыкая в свой круг, в свое "высшее культурное общество", и тогда будут видны лишь "друзей моих прекрасные черты". Что может быть лучше — услаждать друзей, истинных любителей культуры" своими гармоничными возвышенными стихами? Писать милые "песенки для Булата", жить в очаровательном мире поэзии своих предшественников: Бориса Пастернака, Павла Антокольского, Анны Ахматовой?
И вдруг, как удар, больничная койка, и хотя к знаменитой поэтессе с утра до вечера рвутся гости, они — в этом новом состоянии — не нужны.
Мне вчуже посетители иные,
все — вестники застенной суеты...
Зачем дитя, корреспондент, малютка
с утра звонит: Я нынче к вам приду, — ?
Так рвется гость в укрытие моллюска —
свежо и остро пахнет он во льду.
Нет, лакомым моллюском для элиты Ахмадулиной быть надоело.
Я возлюбила санитарку Таню.
К восьми часам успев прибыть из Кимр,
она всегда мне поверяет тайну:
все — вдребезги в дому, все — вкось и вкривь.
Откуда же появились санитарки из Кимр в московских больницах? Зачем им в такую даль ездить каждый день на переполненных электричках? Затем, что нынче, при благословенной демократии, в Кимрах наступила полная безработица и нищета. И пламенная демократка Белла Ахмадулина, вырываясь из круга прекрасных и пристрастных друзей, вдруг пишет прямо как яростный Виктор Анпилов:
Но ныне Кимры — Кимрам не чета.
Не благостны над Волгою закаты,
и кимрских жен послала нищета
в Москву, на ловлю нищенской зарплаты.
.............................................................
Я позабыть хотела, что больна,
но скорбь о Кимрах трудно в сердце спрятать...
Согласен, Белла Ахатовна, от скорби не уйти. Но только ли от Кимр?
А по всем другим городам и весям России скорбеть не надо?
Рядом с моей реанимацией течет Северная Двина. Раньше по ней непрерывно шли теплоходы, буксиры, баржи, огромные плоты. Сейчас за день — никого и ничего. Та же тотальная нищета. Стоят лесозаводы, стоит почти весь Северодвинск. Из районов невозможно добраться до Архангельска. Всероссийская скорбь. Кто думает о стариках? Они вымирают без больниц и лекарств. И царит бизнес на крови.
Топочущих на дедовских гробах
минуют ли проклятье и возмездье?
Кто это пишет? Неужели не Станислав Куняев? Откуда эти новые мотивы деревни, кладбища, разрушенных церквей, откуда эта новая почвенность в стихах у утонченной Беллы Ахмадулиной?
Но слышится: а ты пиши попроще.
И дух смиренья в сердце оживи...
Поэтесса уже с больницей рассталась. Надеюсь, и я скоро покину своих архангелогородских сестричек в белых халатах. Надеюсь, и я скажу скоро своему молодому и энергичному кардиологу Сергею Юрьевичу:
Отряхиваюсь, как спасенный заяц.
Спасибо, сердобольный друг Мазай.
Но остается и закрепляется в творчестве Беллы Ахмадулиной столь для нее непривычная тема России.
Традиционно у Ахмадулиной в поэзии не существовало центральных смысловых тем. Был ритм, звукопись, мелодия стиха, музыка, почти отделенная от смысла. Она, как рукодельница, вышивала шов за швом, следя за красотой шва, а не выстраивала стих вокруг идеи. Узор к узору, цветок к цветку, и, скорее, уделялось внимание общему созвучию, нежели общему взгляду. Конечно, такое узорочье, такое рукоделие не исчезло совсем, есть оно и в новой подборке, к примеру:
Когда о Битове... (в строку вступает флейта)
я помышляю... (контрабас) — когда ...
Здесь пауза: оставлена для Фета
отверстого рояля нагота...
Так что былые поклонники Ахмадулиной могут не бояться — они найдут для себя свои любимые мотивы. Да и я, читая подборку, не ожидал увидеть нечто совсем уж новое. В своем отечестве русского языка Ахмадулина, как всегда, чувствует себя привольно, она впитывает, как губкой, из родного языка все лирические образы. Но теперь она начинает свой природный лиризм подчинять центральным смысловым темам. "В Москве и родилась, в Москве произросла..." Такое отечестволюбие раньше поэтессе было не свойственно. Что это за новый почвенник, новый певец малой Родины?
На родине моей я родину зову,
к ее былому льну неутолимым взором.
Там сорок сороков приветствуют зарю,
народ благочестив, и храм еще не взорван.
Раньше так любовно Москву разве что Александр Бобров описывал. Да и тем же Кимрам славный гимн воспет.
Восславить Кимры мне давно пора.
Что я! — иные люди город знали:
он посещаем со времен Петра
царями и великими князьями
.................................................
Кладбищенская церковь там была
и называлась "Всех скорбящих радость".
В том месте — танцплощадка, и горпарк,
ларек с гостинцем ядовитой смеси.
Топочущих на дедовских гробах
минуют ли проклятье и возмездье?
Как-то не вяжется этот новый мотив со стихами прорабов перестройки, воспевателей Братских ГЭС и неоновых аэропортов. А значит — порвалась и внутренняя связь с ними. Остались улыбки, официальные объятия, а внутри — нарастает тотальное одиночество, лишь усугубленное больницей. От санитарок Тани, Лены, Нади поневоле отряхнулась, как спасенный заяц, выйдя из больницы.
Отведав смерти, внове я жива.
Что дальше? Спасибо всем — это хорошо. Но в какие созвучия отправится поэтесса жить дальше? И почему так постоянно начинает ее преследовать образ обобранной елки?
Еще в начале 1997 года она написала первое стихотворение "Изгнание Елки", вот уже там разгулялась ахмадулинская языковая образность. Она плела свои словеса. Вот "доверчивому древу преподносили ожерелья, не упредив лесную деву, что дали поносить на время".
Затем "мрачная повинность" — "останков вынос". И "навек прощай". "Иголки выметает веник".
Эмоции, краски, но смысл еще скрыт. В нынешней подборке — обобранная ель — это и есть образ самой Ахмадулиной.
Вот и вздумалось: образ обобранной ели
близок славе любой. Простаку невдомек:
что — непрочный наш блеск, если прелесть Рашели
осеняет печальный и бледный дымок?
Вновь увидеть, как елка нага, безоружна:
отнят шар у нее, в стужу выкинут жар —
не ужасно ль? Не знаю,— ответила ручка,—
не мое это дело. Но мне тебя жаль...
Вот она — главная тема нынешней Ахмадулиной: спор ее органичного природного эстетического дара — "Как дышит, так и пишет" — с ее же человеческими, нравственными, психологическими порывами. Ручка поэтессы по-прежнему выводит кружева. А что там в жизни — не ее это дело.
А душа уже не находит понимания в своей былой среде. И уже
Ель осыпает ржавые иголки —
в чужом углу, не в отчих во снегах.
От одиночества сама себе пишет послания:
Нет, ни на чье внимание не зарюсь
Уже прискучив несколько семье
и назиданий осмеяв не-здравость,
пишу себе... Верней, пишу — себе.
Откуда это чувство подчеркнутого одиночества, обобранности и покинутости в сегодняшней стареющей поэтессе? Вроде бы недавно во МХАТе пышно отпраздновали шестидесятилетие, все пели и веселились, и елка еще была разукрашена.
Но, может быть, уже понимала:
Напялят драгоценностей сверканье —
и поспешат снимать и отнимать.
Настоящая подлинная грусть, трагическая грусть стареющей одинокой нерожавшей женщины. Вдруг — острое понимание, что, чем соблазнять богемной красивой жизнью, этими фейерверками и бархатами, лучше бы прожить жизнь простой женщины в простой семье, с детьми и внуками.
Она грустит — не скажет нам, о ком.
То ли привета отчей почвы ищет,
то ль помнит, как терзали топором.
Весть: не родить ей нежно-млечных шишек —
С Рождественским совпала тропарем.
О какой отчей почве, о каких отчих снегах тоскует Ахмадулина?
И далее, в одном из заключительных стихов цикла уже просто откровенно признается:
Как изгнанная елка одинока,
претерпеваю вьюги нагоняй.
Сколь прозвище красиво окаёма,
а он — всего лишь плут и негодяй.
У Беллы Ахмадулиной появились откровенно народнические, некрасовские мотивы. Пафос отечественности стал неразделен с творчеством Ахмадулиной. Каково? И как она его выстрадала?
Вот здесь и приходит сравнение с Анной Ахматовой. То, что Ахмадулина ее всегда боготворила, еще ни о чем не говорит. Много было параллелей вообще. И доля татарской крови. И первые мужья — известные поэты. Хотя поостережемся сравнивать Гумилева с Евтушенко, здесь мы никаких параллелей не найдем. А вот у самой Ахмадулиной — напротив, даже густо. Вспомним, что и Ахматову смесью блудницы и монашки первым не Жданов, а эстет Борис Эйхенбаум в своей статье обозначил. И чувственность, и органичность, природ- ность дара, эмоциональность, гармоничная красота — множество общих характеристик. Где же начиналась пропасть между ними?
Белла Ахмадулина всегда была — только поэт, как знак, как клановая клятва, как признак избранности, но не величия — "только поэт". У нее никогда не было желания раствориться в соборности, в народной стихии. У нее в стихах просто не было соотношения "я" и "мы". И, естественно, в самые разные периоды жизни у нее никак не могли появиться такие строки, как "мой измученный рот, которым кричит стомильонный народ", или о родной земле:
Но ложимся в нее и становимся ею,
Оттого и зовем так свободно — своею.
А где найдете вы у Ахмадулиной стихи, где она бы говорила от имени всего русского народа?
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах.
И мужество нас не покинет.
После таких шедевров, как "Мужество", "Реквием", "Мне голос был..." и даже ранняя "Молитва" 1915 года, Анна Ахматова стала народной поэтессой, как бы презрительно нынче ни звучало такое выражение. Она встала в один ряд с Блоком, Лермонтовым, она пошла по великому пушкинскому пути.
Решится ли когда-нибудь на такое нынешняя Белла Ахмадулина?
Без главной стратегической темы русской литературы: личности и народа, индивидуального и соборного, "я" и "мы", единичного и целого — при самом высочайшем природном даре в России тебе уготовано место элитного мастера, не более.
Пока поэзия Беллы Ахмадулиной обходилась без русского национального мифа, она несла в себе лишь изящество ее личности, изящество поэта. Да, и это — часть нашей национальной русской культуры, хотя бы по языку, что немало. В Отечестве русского Слова у поэтессы было свое достойное место. Не случайно Иосиф Бродский назвал Беллу Ахмадулину сокровищем русской поэзии, четко определив ее лиризм, как лиризм самого русского языка. Но и для самого Бродского поэзия начиналась и заканчивалась искусством слова, способностью слова, образностью слова. Минуя смысл, взгляд и тем более народность.
Окончание на стр.4