Author: Владимир Бондаренко
Title: АХМАДУЛИНА В ВОЗРАСТЕ АХМАТОВОЙ (Окончание. Начало — на стр.1)
No: 8(26)
Date: 16-08-99
Когда Анна Ахматова говорила от имени "стомильонного народа", она выходила в величии своей личности один на один с народом.
То была уже пожившая, много испытавшая, несломленная личность, ставшая в тяжелейших испытаниях не вне народа, а вместе с ним. Но и Белле Ахмадулиной уже не 18 лет.
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей...
Неужели для народности Ахмадулиной, такой же насмешнице и любимице всех друзей, такой же московской веселой грешнице требуются подобные ахматовским испытания?
Пушкин и Блок обходились же без них. Ахмадулина сегодня в возрасте великой Ахматовой, пора и ей делать свой выбор. Или она успокоилась на том:
Как живучие эти дворы,
уцелею и я, может статься.
Ну а нет — так придут маляры.
А потом приведут иностранца.
Не хотелось бы такого финала.
Уже есть несомненное стремление к народному языку. Наконец-то поверила своему другу Василию Шукшину, доверилась его советам.
Сегодня уже Белла Ахмадулина в "Общей газете" не боится открыто признать: "Мою слухливость к упоительной родной словесности пестовали и питали русская литература, живое влияние еще сохранной деревенской речи и нежное поучительное общение с чудом уцелевшими старинными людьми, которых грубое и сострадательное просторечье справедливо величало "недобитыми",— все они хорошо знали народные говоры разных губерний". Среди ее подружек появились вологодские крестьянки тети Дуни, ладыжинские тети Мани. Тут же и кимрские нищие санитарки. Не народными ли стихами можно назвать новые стихи из подборки июльского номера, озаглавленного "Глубокий обморок"? Тема одиночества, тема больницы, тема "изгнанной елки", тема приближения к простоте, и, наконец, тема народа. "Святочные колядки" — это что, новый подслушанный фольклор? Подземная языческая Русь?
Говорила Маня из деревни Паршино:
упасет от плача неплачевный лук.
Но дальше уже не Маня, а сама поэтесса, подобно клюевским "Песням из Заонежья", уже от себя пишет:
Я звезду-Коляду зазову, приманю:
молода Коляда, не ходи никуда.
Для моих для потех всех-превсех помяну:
уж пол-хлеба проела Аксинья-кума.
Такие стихи и похвалил бы, и сам пропел бы наш друг Николай Тряпкин. Такие стихи, думаю, опубликовал бы в "Нашем современнике" суровый и строгий Юрий Кузнецов.
Правда, до конца поэтесса не выдержала, повело в старое:
Затевала колядки, а вышел романс:
утемнилась душа, догорела свеча.
Что-то больно много плохих, темных предзнаменований ждет для себя в этом году одинокая поэтесса.
Коль примета верна новогоднего дня,
плохо дело мое, будет год этот лих.
При лампаде печально глядит на меня
Вопрошающий и Всепрощающий Лик.
Своим лбом поэтесса еще по инерции устремлена в прежний мир избранничества, но в потылице у нее уже крепко держатся архаизмы. Да и лоб свой все чаще она осеняет крестом. Можно ли всерьез говорит о теме Православия в новых стихах Ахмадулиной? Не берусь быть судьей, у нас только Володя Крупин точно определяет грешников. Но знаю одно, если это не игра в Православие, а ее жизнь, ее суть, то никуда и от народности, от соборного понятия "мы" в поэзии не уйти. Только "я", только личностное, пусть даже героическое начало — это в лучшем случае — католицизм, но никак не Православие. Воспевая "прегрешения вольная и невольная" можно из грешниц и в великие ереси перейти.
Путь Глеба Якунина по-своему последователен. А в последовательном Православии как сохранить все былые связи и дружбы? И даже иные опоры твоей же жизни требуется порушить. Найдется ли у нее ахматовского мужества:
"Не с теми я, кто бросил землю"?
А среди "тех" — было у Ахматовой девяносто процентов ее близких друзей. Хватит ли сил на такой православный подвиг?
Еще одна тема последней подборки, это и моя тема — "дети 1937 года", год рождения, судьба поколения. Здесь, конечно, на мой взгляд, у Ахмадулиной еще путаница полная. 1937 год — год столетия пушкинской смерти, год ее великого Пушкина. И тут же — год расстрелов и лагерей, год великих строек и великого энтузиазма. Свои лучшие восторженные стихи именно в этот расстрельный год писали Павел Коган и Михаил Кульчицкий, романтические поэты-ифлийцы. Но и в расстрельном угаре царил не пессимизм и мертвечина духа, а напряжение всех сил.
И те, кто жил под ежедневной угрозой ареста, жили в трагическом эмоциональном напряжении. Отсюда этот мистический период рождения за короткий период 1937-38 годов практически всех лучших писателей России, поколения, целой эпохи. Чуть раньше Николай Рубцов — 1936 год, чуть позже Анатолий Ким и Владимир Личутин, а от Распутина до Высоцкого — все остальные попали в "десятку", в красное "яблочко" 1937-38 года. И тут уже я не согласен с Ахмадулиной, которая пишет:
В году родившись роковом,
не ведает младенец скромный,
что урожденья приговор —
близнец и спутник даты скорбной.
Не все ли сделались мертвы,
не все ли разом овдовели,
пока справлял разбой молвы
столетний юбилей Дуэли?
Во-первых, вряд ли были мертвыми Надежда Макаровна и Ахат Валеевич, ее родители, когда сначала радостно зачали, а потом 10 апреля 1937 года и родили дочку Беллочку. Нечего поэтессе живых родителей в покойники записывать.
Да, самое жестокое время, но не мертвое время. Мертвое время скорее сегодня. Вряд ли в нынешней упаднической атмосфере рождаются гении.
Во-вторых, именно столетний юбилей гибели Пушкина — по-настоящему повернул народ к Пушкину. Чего, чего, а разбоя молвы не было точно. Да и труды величайших пушкинистов тех лет никто сегодня не сбрасывает с корабля современности. Разве собрание сочинений 1937 года так уж плохо выглядит?
Такое впечатление, что на Ахмадулину давит дата ее рождения. Как же так, в этом году, оказывается и любили, и предавались страсти, и рожали, и баюкали своих младенцев? Нет, чтобы в знак протеста против деспотизма и крови — никого не рожать: ни Владимира Высоцкого, ни Венечку Ерофеева, ни Битова, ни Юрия Коваля, ни Маканина, ни Ахмадулину. В крови одного поколения рождалось другое, и вся энергия погибших прямо по-платоновски наследовалась ими. Энергия Павла Васильева и Бориса Корнилова, Николая Клюева и Осипа Мандельштама передавалась в этой насыщенной трагической и энергетической ноосфере Белле Ахатовне Ахмадулиной. Так что, ей-Богу, не надо сомневаться в дате своего рождения.
Отнесем этот комплекс якобы уродливого детства, скорее не реального, а выдуманного позже, в кругу своих элитарных друзей, к тем же "прегрешениям вольным и невольным", которыми и без того полна жизнь поэтессы. Но надо ли ей проживать несуществующие жизни? Тем и силен, и народен "Реквием" Ахматовой — реальностью истинных страданий, а не надуманными "заточениями в комсомол", не фальшивой "измученностью измышленными знаниями пионера". Как сказал бы Станиславский: "Не верю". Даже гораздо позже ходила поэтесса, как миленькая, в КГБ получать зарплату за маму, и подарки те же кагебешные получала на елках у мамы на работе, и даже еще гораздо позже не постеснялась орден партийный получить, не отказалась же? Это тот случай, когда совсем ни к чему свой вымышленный взгляд высказывать. Лучше бы плела свои всамделишные кружева детства... Это не мешает Ахмадулиной сегодня любить кого-то и не любить, иметь свое отношение к миру, но не за счет отрицания своего же собственного благополучного детства, не за счет вымышленных страданий. Вынужденное пионерство, насильное комсомольство — чушь какая-то... Где же тут дух смирения? У Ахматовой таких проколов нет.
Не буду заканчивать на этой грешной ноте. Ахмадулина любит и ценит друзей, у нее как ни у кого другого из современных поэтов силен мотив товарищества и верности в товариществе, и прощения в товариществе.
Это же замечательно:
Когда моих товарищей корят,
я понимаю слов закономерность,
но нежности моей закаменелость
мешает слушать мне, как их корят.
У меня тоже силен мотив товарищества и верности не занимать, вот и в реанимацию мою нынешнюю шлют друзья стихи, послания, находят лекарства и врачей. Правда, друзья — иные, и стихи иные. Но чувства — те же.
И все же я вспоминаю "Новый Завет" и его суровую требовательность. Дружи, но проповедуй и среди заблудших друзей православное Слово. Таким православным стихотворением из подборки я и закончу свой разбор попытки Беллы Ахатовны Ахмадулиной в возрасте великой русской национальной поэтессы Анны Андреевны Ахматовой найти свои новые сокровенные простые слова. Кое-что, на мой взгляд, у поэтессы получилось.
Вот ахмадулинская молитва "на мотив икоса":
Украшения отрясает ель.
Божье дерево отдохнет от дел.
День Крещения отошел во темь,
января настал двудесятый день.
Покаянная так душа слаба,
будто хмурый кто смотрит искоса.
Для чего свои сочинять слова —
без меня светла слава икоса.
............................................
Неумение просвети ума,
поозяб в ночи занемогший мозг.
Сыне Божий, Спасе, помилуй мя,
не забуди мене, Предивный мой.
Стану тихо жить, затвержу псалтирь,
помяну Минеи дней имена.
К Тебе аз воззвах — мене Ты прости
в обстояниях, Надеждо моя.
Отмолю, оплачу грехи свои.
Живодавче мой, не в небесный край —
восхожу в ночи при огне свечи
во пречудный Твой, в мой словесный рай.
***
Не забуди и мене, Предивный мой, дай и мне выйти из нынешнего болезненного состояния, отряхиваясь, как спасенный заяц, и благодаря архангелогородских сердобольных друзей — Мазаев из кардиологии. Дадут, надеюсь, и они мне, по воле Божией, дожить до мудрого возраста.