|
мой город до сих пор лежит в руинах, что стало явным раннею весной. все морды здесь в щербинах и морщинах у каменных зверей. какой ценой мне жить здесь удается, знают кони, хранящие на Невском гордый вид. мой город держит череп на ладони и на него с усмешкою глядит. дождливо. жизнь нелепа и пуста. троллейбус, поднимая тучи брызг, несется по Большому п. уста застыли. отдаленный слышен визг попавших в ад пожарников. апрель нас, грешных, презирает из любви к искусству неизбежных здесь потерь. ты делал все не так. теперь живи с тревогой в черном сердце и с дождем, имеющим обычай тешить взор, с без пользы вбитым в темечко гвоздем, вокруг себя случающийся вздор невольно наблюдая. спорь с отцом, как в доме разместить диван и стол. и слушай с перекошенным лицом смертельно надоевший рокенрол. седой небритый ангел, что держал в руке початый шампур шашлыка, небрежно отрываясь от земли, кивнул мне головою. я в ответ махнул ему случившимся платком. потом, любуясь на его полет, подумал, что пора, пора, пора вернуться к непростым своим делам. а в Питере раскисшая зима который год стоит... конец столетья — не время для культурного расцвета. все вечно тает: снег, глаза бомжей и души одряхлевших диссидентов... и чавкает расквашенная обувь... и счастье в том, что больше нет надежды: испорчен климат, город обречен уйти на дно чухонского болота, исчезнуть из обугленных извилин. я тоже стал бы каменною жабой, да не пристало вешаться с тоски такому ретрограду и расисту... жизнь теплится в краю распятых мумий. бандиты пролетают на машине. маляр сбивает плесень со стены. агент несуществующей разведки крадется по Заневскому проспекту. и местный птеродактиль закрывает полнеба крупным кожистым крылом. я пью сырую воду из стакана с отбитым дном и не могу напиться. на улице, даря прохожим насморк, стоит весьма раскисшая зима. о Питер, царский город на болотах, вместилище доверчивых пигмеев, ты тоже весь раскис и облупился... я слушаю теперь одно старье — каких-то амадеев и равелей. и больше не читаю гуманистов. у нашей деградации есть плюсы, от коих нас избавит только гроб. о Питер, город спутанных извилин и злобно затаившихся фашистов, зачем ты на меня тоску наводишь? зачем я здесь живу? зачем ты есть? зачем я в эту чушь с тобой играю и пью сырую воду из-под крана? я гений. мне навряд ли полегчает в ближайшие двенадцать тысяч дней. вечерняя америка за стенкой забилась в истерическом припадке. на улице январь, немного снега, мор с гладом и вообще сплошной раздрай. когда-то я любил субтильных женщин... когда-то я носил очки без стекол... но в городе поблекшего Ван Гога быть даже монстром слова тяжело. здесь слишком сыро, слишком прихотливо устроены мозги моих сограждан. здесь вывелись монархи и масоны, и каменных животных дразнит смерть. за стенкою нетрезвые соседи несчастную америку пытают. я тайно им сочувствую, поскольку в любом из нас заложен некрофил. а раньше я любил субтильных женщин и нравился грудастым полным дамам. с тех пор испорчен климат на болоте, и по Неве раз в день плывут гробы с писателями райского пошиба. но кто сегодня верит в совершенство? лишь ненависть к гяуру неподдельна. к тому же за фанерною стеной внезапно стихли горестные вопли, и наступило полное блаженство. соседи утверждают, что созналась под пытками америка во всем. мне скучно жить в курляндии. чухонский язык я изучаю с отвращеньем. и сырость здесь мешается со снегом, который поразительно несвеж. окраина империи погибшей и в то же время бывшая столица. больной, противный, тусклый, сонный город зимой почти не хочется любить. но все-таки приходится со снегом украдкой выпадать и грустно таять. и то ли ангел, то ли птеродактиль мерещится мне в серых облаках. о эта неслучайная свобода! мы все здесь околдованы с рождения. да здравствуют Евразия и Конго! стрелявший в небо знает: он пропал. что слабое приносит облегченье. антракт окончен. снова длится пьеса. мелькают лица нанятых статистов. герой изображает горький смех. с дерев протяжно каркают вороны. несутся мимо грязные машины. и несколько жандармов наблюдает упавший в снег картонный дельтоплан. P.S. с тех пор, как похоронен реализм, и декаданс отправлен в крематорий, я сам дивлюсь на то, что я пишу... хотя так мне и надо. поделом. у Гамлета опять слезится глаз. и в глотке пересохло. рюмка яду ему не помешала бы сейчас. Офелия того... уже не надо под юбку к ней заглядывать. тошнит от погружения в мелкие детали предательства. в стране такой бардак, что Гамлету вчера являлся Сталин. гулять водил он жабу на цепочке. но как-то раз цепочка порвалась. и жаба та, почувствовав свободу, с блаженным видом устремилась в грязь. а после куролесила, бесилась, пронзительно кричала “вашу мать!” и, развалившись в позе непристойной, грозилась жизнь хозяину сломать. не мучайте меня горячим пивом. я пить не стану эту лабуду. я поступать умею некрасиво. в Неву возьму и с плеском упаду и поплыву простым бревном к заливу, прибрежных наслаждаясь видом бань. не мучайте меня горячим пивом. глупцы, не стану пить я эту дрянь. Китай — на редкость гойская страна. и с этим ничего нельзя поделать. вновь ангел погрозил мне пальцем с неба. прости меня и будет, не нуди. жизнь наша здесь и так — немного солнца и вечные дожди, дожди, дожди... всю ночь лупил я злобного вампира пластмассовым ведром по голове. с конечностями связанными лежа, ты слышишь: вот скребутся, вот вошли! во рту тряпица. лишь горящей кожей ты можешь закричать: пошли, пошли! грязнейшими ручищами страдальца хватают и “не бойся” говорят. и все тебя за яйца, все за яйца подвесить на веревке норовят. но ты вдруг просыпаешься. цвет мела, пожалуй, не к лицу тебе, пиит. однако же родные яйца целы. и мальчик-с-пальчик весело стоит. пропойцею и вором был Вийон. он верил в неприятные приметы и сгинул... что ж, по-своему непрост путь жизненный у всякого поэта. прошу вас, отойдите от меня с моим весьма паршивым настроеньем. возмездием командую не я. возмездие — Небесное явленье. а в лабиринтах мозга бьются мысли, но выхода никак им не найти. и в переходах морга бьются души, которых никому уж не спасти. что делать, жизнь устроена несладко. и сильно обрусевший Дон Кихот в ондатровой ушанке наблюдает свихнувшейся зимы неспешный ход. с годами мы становимся циничней. и глядя на полночную луну, послать все это хочется подальше и каменным цветком пойти ко дну. я чую: рядом есть вампиры. вампиры жили здесь всегда я слышу звуки чудной лиры, глупцов зовущей в никуда. я плохо сплю в такие ночи. что значит жизнь? — любовь и страх. поездка в жалкий город Сочи. серпом грозящий нам Аллах. вчерашний хлеб с дырявым сыром. ножом разрезанный туман. сопротивление вампирам, сосущим мед из наших ран. как раковина бешеной улитки закручен мозг Бородкина порой. когда-нибудь меня мои ошибки сведут в могилу. гнить в земле сырой придется... а пока заглохла скрипка. и сам скрипач без памяти лежит. ползет по телу спящего улитка. и тихо, по-улиточьи, блажит. ну да, я вспыльчив. но и справедлив. судьбою покалеченных волков я не люблю. мне скучно пить кефир и опротивел Б. Гребенщиков. я многое оставил за спиной: пустых друзей, сожженные моря... не скажешь, что меня на свете нет. ты, мама, родила меня не зря. в прогнившем этом мире равных мне негусто. прочих, дохнущих с тоски хватает. и в большом избытке здесь мерзавцы и, конечно, дураки. на самом деле фюрер просто спит. наступит срок — и лютый зверь очнется. его бранили все, кому не лень. Адольф над ними дико посмеется. легко подняв Германию с колен, творец большой коричневой идеи развеет в дым глупеющих славян, пройдет по трупам жадных иудеев. америкосам даст пинка под зад. забыли, гады, гром немецких пушек? французы перейдут на черствый хлеб и перестанут жрать своих лягушек. касательно спесивых англичан — нальется желчью их гнилое чрево. я лично натяну презерватив на голову английской королевы. зима мне погрозила пальцем белым. но снег растает к вечеру. игра немного затянулась. в Петербурге ноябрь — весьма суровая пора. ноябрь — весьма ублюдочное время. и скоро я не то чтобы умру, но стану голым деревом и буду стоять, ломая руки на ветру. и глядя из прекрасного далека на бой клопов, бушующий в столице, я думаю о том, как гибнет глупо очередной вельможный педераст. жду века Двадцать первого. в негодность совсем пришел дрянной Двадцатый век. Рис. Андрея ФЕФЕЛОВА |