Тема ГКЧП, так называемого «августовского путча» 1991 года, ставшего финальным событием горбачевской перестройки, актуальна и сегодня. Потому что сегодня у нас в стране практически складывается двоевластие. Формируются два центра власти. Они еще не слишком выражены, но между этими центрами возникает различие, возникает соперничество, уже заметна аппаратная борьба между премьером Владимиром Путиным и президентом Дмитрием Медведевым. Путин создает корпорации, Медведев их совершенно демонстративно в своем «Послании президента Федеральному собранию» отвергает. Создаются две политики, две элитные группы. Это очень опасно для России.
В истории России двоевластие всегда кончалось катастрофами. Двоевластие царевны Софьи и Петра Первого отмечено мятежами, стрелецкими бунтами, казнями. Двоевластие последнего императора и Государственной думы кончилось отречением от престола и бойней. Двоевластие между Учредительным собранием и Петроградским советом тоже кончилось драмой и Гражданской войной. В 1993 году мы видели, как двоевластие президента Бориса Ельцина и председателя Верховного Совета Руслана Хасбулатова привело к мини-гражданской войне в центре Москвы.
Я хочу вспомнить тот период, когда в советской заключительной фазе сложилось двоевластие. Был президент Михаил Горбачев — так называемый федеральный центр, — который обладал абсолютной полнотой полномочий. Вдруг появился параллельный центр — Борис Ельцин. Сначала этот центр возник внутри партии. Партия раскололась. Первый раскол советского общества произошел тогда, когда в партии появился в конце 1985 года первый секретарь Московского городского комитета КПСС Ельцин, и стала набирать обороты огромная внутрипартийная склока. Когда Ельцина избрали президентом РСФСР 12 июня 1991 года, этот параллельный центр вышел на государственный уровень. У нас в стране появилось две власти, два лидера. На президента СССР Горбачева замыкались все крупные ветви — силовики, экономика, внешняя политика, а Ельцин жаждал власти, и к нему постепенно переходили информационные возможности, поскольку все общество гудело миллионами голосов. Общий смысл этих голосов трудно было уловить, потому что они друг друга исключали. Это был гул бетона, который вдруг закипел. Все ожидали разрешения этой драмы. Я тоже интересовался этой проблематикой и исследовал эту систему.
Я в то время, с декабря 1990 года, был главным редактором газеты «День». Оппозиционная по отношению к Горбачеву газета, которая собирала все энергии угасающего советского строя. Помню, ко мне приезжала масса иностранцев, в основном американцы, разведчики — военные, идеологические, всевозможные эксперты по СССР. Вся эта разведдеятельность концентрировалась в «Рэнд корпорейшн», очень серьезной американской фирме. Она находится в Калифорнии и выполняет аналитические разработки по заказу правительства США, Госдепа, разведок. Ко мне кое-кто заезжал, зная, что у меня концентрируются информация и представители контрперестроечной элиты.
Как-то ко мне в редакцию пришел глава «Рэнд корпорейшн» Джереми Израэль — рыжий немолодой человек, очень любезный, с голубоватыми искусственными зубами. Он увидел у меня на столе чертеж: в одном кружке фамилия Горбачева, рядом в кружке фамилия Ельцина, и на Горбачева выходят стрелки, связывающие его со всеми институтами государственной власти, а между Ельциным и Горбачевым конфронтационные вилки. Он спрашивает: «Что это у вас?» Я говорю: «Да вот размышляю, каким образом полномочия, выходящие на Горбачева, могут быть переданы Ельцину. Мне кажется, это могло бы произойти, если бы на какое-то время Горбачев был
устранен, превратился в фантом, и тогда все эти повисшие связи, как пиявки, прилепились бы к Ельцину». Я помню, как он выдрал у меня этот листок и умчался, будто нашел какую-то великую добычу. Вот тогда я понял, что мы очень близки к разрешению какой-то огромной назревающей конспирологической тайны. В это время я сблизился с Олегом Дмитриевичем Баклановым, будущим членом ГКЧП, а перед этим министром, который занимался ракетной промышленностью, ядерной энергетикой. К тому времени он стал секретарем ЦК и заместителем Горбачева по государственной безопасности. По телефону я предложил ему сделать с ним интервью для газеты. Вместо обычного чванливого партийного ответа он пригласил меня к себе. Мы сделали с ним интересную беседу, посвященную оборонной проблематике. Фотограф нас многократно снимал, и появилась целая серия этих снимков.
Олег Дмитриевич, как я говорил, брал меня в очень интересные поездки по стране — на заводы, в закрытые центры. В этих поездках я чувствовал, что что-то назревает. Когда мы возвращались в Москву, он подвозил меня к дому, и я слышал, как он переговаривается постоянно со своими коллегами: Болдиным, будущими членами ГКЧП Пуго, Язовым, Крючковым. По этим отрывочным разговорам я понимал, что складывается какой-то таинственный
клубок информационный. Я оказался в центре этого клубка. Еще один мощный симптом, подтвердивший мое предчувствие, что мы накануне чего-то. Однажды ко мне в газету пришел Геннадий Андреевич Зюганов, в ту пору высокопоставленный сотрудник идеологического отдела ЦК партии. Мы с ним были едва знакомы. Он обратился ко мне с просьбой — написать воззвание к народу, через голову Горбачева. Это было что-то небывалое, по существу бунт в партии. За это в свое время казнили Зиновьева, Бухарина, выслали Троцкого, но он не раскаялся, и его догнали в Мексике.
Зюганов показал мне аспекты этого документа, и я взялся за эту работу. Я написал обращение «Слово к народу», которое появилось 28 июля 1991 года. Оно является каноническим в истории нашей современной оппозиции. В этом манифесте мы обращались к нации, высказывали высшую тревогу за судьбу страны, говорили о мощном антигосударственном заговоре и готовили народ к обороне, предлагали чуть ли не создавать комитеты в защиту страны и т. д. Это был невероятный акт, который страшно встревожил ельцинские круги. Я не забуду, как Ельцин выступал по телевизору и назвал это «Слово к народу» плачем Ярославны, а его вице-президент Александр Руцкой, до этого мой товарищ по Афганистану, сказал, что за этот документ полагается 12 лет тюрьмы. Позже я вспоминал ему: «Вот ты мне тогда желал тюрьмы, а после этого дважды побывал в тюрьме». Один раз он сидел в афганской тюрьме, а потом уже у нас в 1993 году.
Удивительно, что под этим обращением будто подписались 12 апостолов — было 12 подписей. Среди них — Юрий Бондарев, Валентин Распутин, генерал Валентин Варенников, Василий Стародубцев, я был. Еще подписались Борис Громов, нынешний губернатор Московской области, и Людмила Зыкина. После того как ГКЧП потерпел поражение, «Слово к народу» трактовалось как манифест ГКЧП, они сняли свои подписи.
Зыкиной уже нет с нами, а Громов является фигурой. Этот документ говорил мне, что все это должно случиться. И вот это произошло.
До этого была поездка в Заполярье. Бакланов пригласил меня на Новую Землю. Туда на самолете отправилась большая группа, в ее составе начальник Генштаба, главком флота Владимир Чернавин. Они исследовали возможности северного полигона для взрывов, потому что южному угрожало закрытие. Я не забуду, как мы с Баклановым стояли на берегу океана. Он очень тонко чувствующий человек, имевший дело с космосом не только материальным, но и философским, религиозным. Олег Дмитриевич чувствовал историю, ее драму. Он пребывал в тихой печали. Мы стояли у самой воды, и к нашим ногам прибило доску. Казалось, что это доска утонувшего корабля. Я ее все время отталкивал, а ее опять прибивало. Будто это была скрижаль нашего будущего советского поражения.
Когда в ночь с 18 на 19 августа 1991 года грянул ГКЧП, это застало меня врасплох. С людьми, вошедшими в этот Государственный комитет по чрезвычайному положению, я был знаком и почему-то думал, что они меня возьмут в свой клубок. Там не хватало специалиста по информационным войнам, а я тогда себя таковым считал. Когда грянул ГКЧП, весь антиперестроечный контекст возрадовался, и массы людей, которые за эти годы где-то потерялись, вдруг стали появляться передо мной. Они выглядели
помолодевшими, румяными, некоторые приходили в орденах, предлагали свои услуги. Я только потом понял, что этот фальстарт всех их выявил, а потом их всех прихлопнули, выкинули из структур.
Я пребывал целый день в эйфории. Мне казалось, что свершилось то, к чему я готовил себя. Перестройка будет остановлена, распад страны будет задержан, ужасный союзный договор будет перечеркнут. Каким же ужасом стала драма, когда вечером второго дня три парня из либеральных групп попытались остановить боевые машины пехоты, вошедшие в Москву для
поддержки ГКЧП, попали под колеса, их перемололо. Это стало актом какого-то мистического удара по армии. Армия выкатилась из Москвы. Она выкатилась так, как будто ее изгоняли нетопыри. Так уходила, видимо, из Москвы армия Кутузова в 1812 году, оставляя город на разорение.
Когда я узнал, что войска ушли, у меня возникло ощущение гигантской ямы, в которой испепелялась целая эпоха. В этой яме испепелялись революция, война, стройки, культура, иллюзии. Осталась пустота. И эту пустоту вдруг стали заполнять влетевшие в Москву демоны. Было такое чувство, будто из каких-то старых, закрытых чердаков, из ящиков Пандоры вырвались гигантские силы, которые набросились на все, что связано было с Советским Союзом.
Я как редактор газеты «День» поддержал ГКЧП, я был страстным гэкачепистом, я и теперь гэкачепист в душе. Я понимал, что эти демоны, которые расклевывают красную державу, расклевывают и меня. Я физически чувствовал воздействие этих сил. Наверное, это был социальный страх. Мы прожили очень страшную эпоху. Русский XX век — это век непрерывных убийств, потерь. В каждом человеке жила эта молекула страха, молекула смерти. Я же учился в безбедное время, я не был репрессирован, я был свободный человек, художник, я облетел весь мир и вдруг почувствовал жуткий страх. Думаю, что такой же страх испытывали и члены ГКЧП, и военные, и танкисты. Что было с этим делать? С ощущением этого страха
можно было просто идти сдаваться, как и делали многие. Газета «Правда» после того, как прилетели эти нетопыри и стали сеять страшные семена страха, тут же скинула со своей первой страницы ордена. Правдисты не хотели подвергаться удару. Огромное количество людей убежало из моей газеты, боясь репрессий. Передо мной стоял выбор — что мне делать?
Я считаю одним из важных периодов моей жизни созревание во мне чувства отпора. Я не хотел сдаваться. Они все были мне омерзительны. Хотя Александр Николаевич Яковлев вопил по радио, что газета «День» — это лаборатория путча, что Проханов принадлежит к политической шпане, даже на улицах кто-то вопил: «Проханова на фонарь!» Я понял, что если сейчас
сдамся, я перестану быть личностью. Когда ко мне пришел корреспондент из «Комсомольской правды», чтобы увидеть мое поражение, услышать от меня слова оправдания, я крикнул ему: «Будь проклята ваша свобода!» Он под этим названием в «Комсомольской правде» дал мое интервью. Пришедший ко мне журналист из «ТВ» спросил: как вы относитесь к этим погибшим мальчикам? Я сказал, что если целостность державы, благополучие миллионов людей, невозможность пролития океана крови требуют умерщвления этих трех, я за это умерщвление. Это было чудовищно с точки
зрения тогдашних тенденций. Я преодолел в себе этот страх и до сих пор думаю, что остался личностью только потому, что я это сделал.
В то остервенелое время был один момент, который я называю началом патриотической оппозиции. Он не зафиксирован в летописи наших лет. Это так называемая осада Союза писателей России. Его в ту пору возглавлял Юрий Васильевич Бондарев. На этот союз кинулась орда либеральных писателей, возглавляемых Евтушенко. Они хотели захватить здание нашего патриотического союза, который поддержал духовно ГКЧП, выгнать нас оттуда, сломить, глумиться над нами. Я не забуду, как русские писатели и представители Славянского конгресса забаррикадировались в этом доме и три дня держали осаду. К нам пытался проникнуть префект Музыкантский,
к нам приходили эмиссары. Мы засели в этом доме. Это была наша Брестская крепость. Пусть это звучит несколько пафосно, но надо понять ту ситуацию, когда по улицам двигались многотысячные колонны либералов, когда клеймили все советское, выискивали жертвы. Фронтовик Бондарев возглавил эту оборону. В осажденном доме были писатели, были гитары, водка, там были священники. Мы читали стихи, пили, молились, хохотали, поддерживали друг в друге волю. Мы выстояли, а они отступили. Вот этот
шаг положил начало духовной оппозиции. Оппозиция родилась не в партии, которая сдалась, не в армии, которая трусливо бежала, не в КГБ, когда на их глазах осатаневшая толпа ломала скульптуру Дзержинского и ни один снайпер не нажал на курок. Они все были поражены этими демонами, животным страхом. Писатели выдержали. Писатели все-таки в большей
степени связаны с небесами, они в душе бессмертны и бесстрашны.
Оппозиция, которая потом появилась, а наша газета «День» стала после этого называться «Газета духовной оппозиции», началась именно с писательского дома. Мне кажется, что это очень важный момент в истории нашей патриотической оппозиции. Творилось тогда невообразимое. Москва сошла с ума. Какие-то странные юнцы ставили стремянку к зданию ЦК на Старой площади и зубилами сбивали золотые, священные для всех партийцев, буквы «ЦК КПСС». Они их брали на сувениры. Оголтелые либералы, которые чувствовали, что победа ГКЧП могла очень печально для них кончиться, мчались торопливо арестовывать всех гэкачепистов. Мы знаем, что Григорий Явлинский, отважный, пылкий, летел на автомобиле арестовывать Бориса Пуго. Когда он вошел в дом, то увидел смертельно раненную жену Пуго и самого Бориса Карловича, застрелившего себя. Я не знаю, что пережил Явлинский в этот момент, и как протекали эти секунды, и не является ли последующая драма Явлинского результатом тех нескольких секунд,
когда их зрачки встретились. Или Руцкой, который получил орден Героя Советского Союза из рук Крючкова. Летчик Руцкой получал награду по линии КГБ за выполнение секретного задания в Афганистане. Он был сбит и совершил подвиг, но потом он арестовал своего благодетеля. Он совершил акт, запретный с точки зрения всей мировой этики. Нельзя поднимать руку на благодетеля. Мне хотелось понять: почему так бездарно все завершилось?
Почему, когда власть оказалась в руках ГКЧП, на всех телеканалах балерины танцевали в этом проклятом «Лебедином озере» вместо того, чтобы устроить там мощнейший информационный удар, как это сделали бы демократы, какой-нибудь «Взгляд», который в свой час перемалывал все мощности советского истеблишмента, из маршалов, министров делал труху? Почему гэкачеписты не пригласили меня? Почему не было на телевидении ударов по ельцинизму, почему там не было компромата, который собрал КГБ против Ельцина? Почему не велась дискуссия с народом, а шли какие-то бессмысленные передачи, после чего журналист Медведев показал Ельцина
на танке? Я не понимал, что произошло. Я сумел в последний момент двухдневной власти ГКЧП дозвониться до Варенникова. Он своим командирским голосом сказал: «Жму руку» — и повесил трубку. Я хотел встретиться с Баклановым. Я увидел по телевизору, как кто-то на Чрезвычайной сессии Верховного Совета РСФСР, открытой уже через два дня после объявленного ГКЧП чрезвычайного положения, сказал: «Арестован Бакланов, арестованы Янаев, Крючков». Катились головы. Думаю: да, не удастся мне поговорить с Баклановым. Вдруг мне позвонил
его помощник: «Приезжай, он не арестован, а находится в ЦК». Я не забуду поход из дома к Бакланову в ЦК по Москве, которая была уже занята врагами. Они меня знали в лицо, я в свое время был ведущим телепрограмм. Как они на меня смотрели, как показывали на меня пальцем! Мне казалось, что они меня сейчас начнут терзать, как блудницу в Иерусалиме. Я прошел
через все эти препоны, вошел в здание ЦК, там был мертвый город. Пошел в кабинет Бакланова. Он, небритый, ходил, как затравленный волк, по коридору. Мы с ним обнялись. Я спросил: что произошло, почему все провалилось? Он мне сказал: «Дрогнули тот-то и тот-то». Я не называю сейчас фамилии. Еще он сказал: «Мне кажется, вам нужно лечь на дно». Мы с ним обнялись, и через четыре часа он был арестован. Бакланов, когда мы прощались, сказал, что мне позвонит Олег Семенович Шенин. Я Шенина знал как очаровательного человека, настоящего партийца, строителя, человека от народа. Вечером он позвонил и сказал, что я должен один документ опубликовать. Я ответил: давайте утром встретимся. Утром мне позвонила его жена и сообщила, что Шейнин арестован. Я взял этот документ и опубликовал в своей газете. Я не должен был сдаться. И я выдержал это испытание. Весь коллектив моей газеты был вместе со мной, не покидал редакцию в эти чудовищные дни. Конечно же это было поражение — исчез СССР. Но в этом поражении была победа небольшой горстки людей, которые не позволили этой слизи, магме сожрать все национальные и государственные ценности. Нашу газету запретили после ГКЧП. Ее определили как гнездо ГКЧП, где публиковались все гэкачеписты. Я был как
бы идеологом ГКЧП, если верить Яковлеву, хотя это не так. Думаю, я бы иначе провел этот переворот, более квалифицированно.
Нас запретили. Первую демонстрацию журналистов за свой суверенитет провела газета «День». Мы пошли пикетировать Министерство печати и информации Полторанина. Мы надели на шею плакаты, 20 человек нас вышли. Мы пикетировали это сучье министерство, как мы его тогда называли, и пикет сыграл свою роль. Нам опять открыли дорогу, и мы стали «Газетой духовной оппозиции». Она превратилась в газету «Завтра» в 1993 году, но пока еще оставалась газетой «День».
В то время случился еще один интересный эпизод. Я много лет отдал «Литературной газете». Она посылала меня в горячие точки, я объездил весь воюющий мир, о чем рассказывал. Мне казалось, что это та старт-площадка, откуда я взлетаю и потом прилетаю обратно, чтобы смыть с себя радиоактивную пыль мира. Во времена перестройки она превратилась в радикальную либеральную газету. Для нее газета «День» был главным объектом ударов. Когда задавили ГКЧП, в «Литературной газете» появилась статья типа доноса, что, дескать, Проханов — гэкачепист, он ходил к Бакланову, у них особые отношения, вот фотография, опубликованная в газете «День» — Бакланов и Проханов беседуют: не замышляют ли они ГКЧП? Это был психологический удар, чтобы сломать волю. Я думал, как мне на это ответить. Посоветовался с друзьями, и мы в ответ на это опубликовали в нашей газете весь ряд снимков, когда-то сделанных у Бакланова во время нашей беседы. Мы показали, что мы их презираем, мы с отвращением относимся к этому доносу, мы их не боимся, у нас есть ценности и мы готовы их продемонстрировать.
Загадку ГКЧП, который так бездарно провалился, я понял задним числом. Тут сработало то же так называемое организационное оружие, которое разрушает страны, системы без войн, а за счет очень сложного комплекса мероприятий: информационная война, навязывание противнику своих идеалов, создание для них ложных целей и ценностей, ложных направлений развития типа СОИ, а главным образом — лоббирование, создание центров влияния.
Перестройка — это была та пора, когда внутри СССР стремительно намывались пласты западной идеологической агентуры, которые засели везде — в армии, КГБ, партии. Выразителем этого коллективного агента был Горбачев. Он формировал ГКЧП. Это его рук дело. Он создал этот заговор. Как мне рассказал один из членов ГКЧП, Горбачев рассматривал списки ГКЧП, он вносил в эти списки людей, которых раньше там не было. Он внес туда Стародубцева, например. Он замышлял свое исчезновение на несколько дней, отбыв на отдых в Форос в самый канун этого «августовского путча», с тем чтобы госструктуры повисли в воздухе. А пока его нет, эти госструктуры должны были перейти к Ельцину. Горбачев не боролся за власть, он ее сдавал, он действовал по сценарию и по замыслу этих центров. Когда Горбачев вернулся из Фороса, он вернулся полномочным президентом, у него под рукой были войска, разведка, армия, он мог потребовать от них
вернуться к себе. Он ничего этого не сделал, он отдал их добровольно Ельцину. Это была добровольная сдача государства.
Этот еще неразгаданный заговор, начавшийся в перестройку и до нее, реализованный ГКЧП, еще не завершился. Мы попрежнему находимся под воздействием этого мощного и сокрушительного поля. Вот таким уроком для меня стала эта трагедия. Этот урок я пытался в художественной форме пере_
дать в своем романе «Последний солдат империи» о событиях августа 1991 года.
Я не исключаю, что и шеф КГБ Крючков мог находиться в сговоре с Горбачевым. Легендарным среди гэкачепистов был генерал Варенников. Это настоящий витязь, камергер «красный». Еще очень сильным человеком там был Бакланов. Но Бакланов не был политиком, он был технократом. Я не раз говорил об информационном оружии, которое является особой культурой. В ней участвуют антропологи, социальные психологи, может быть, даже какие-то экстрасенсорные группы. Часто выступающие по телевизору генерал Рогозин, близкий к Ельцину человек, и Ратников говорят о существовании еще при советском Генштабе закрытого парапсихологического центра, который обладал возможностью воздействия на огромные массы. Массовые психозы можно провоцировать, они могут создаваться. Думаю, информационное оружие сложнее, чем я его описываю. Это целый фронт систем, и каждая срабатывает в свое время. Героизм отдельно взятых, но неподготовленных людей и привел к поражению. При Андропове, повторяю, КГБ захватил власть в стране. До этого, особенно в период переговоров по разоружению, американская и советская разведки слились. Иначе они не могли контролировать уровень вооружения и разоружения. Эта конвергентная разведка, которой потом овладел Андропов, стала
мощнейшим инструментом проникновения одной разведки в лоно другой. Я не знаю, в какой степени советская проникла в американскую, но американцы проникли в нашу очень глубоко.
Андропов готовил целую плеяду перестроечников во главе с Горбачевым. Горбачев, Яковлев и Шеварднадзе, это трио балерин перестройки, создавали весь этот информационный и идеологический бум, разрушавший поэтапно все ценности СССР. Госбезопасность объединяла Германию, КГБ уничтожил Чаушеску, создавал народные фронты в России. Есть очень серьезные сведения о том, что КГБ и содействовал передаче полномочий Горбачева Ельцину. Недаром большинство комитетчиков при Ельцине блестяще устроились.
Если говорить очень общо, не только элита, но и народ не выдержал этого проекта, предложенного Сталиным. Не выдержал этого великого испытания — испытания жертвами, победой. Мы не выдержали испытания идеалами, поэтому мы покусились на колбасу. При Хрущеве идеалы были уведены в
сторону и во главу угла поставлены материальные ценности. Было покончено с красной мистикой. В народе поселился огромный скептицизм. Народ разочаровался в партии, потому что партия стала недееспособна, она
выродилась. Этих светоносных центров народной жизни к нашему времени не осталось. Народ дважды проголосовал за Ельцина, за своего палача. Это есть факт деградации. И сегодня народ голосует так, будто белены объелся.
И у гэкачепистов был вид не победителей. Изначально они не были самостоятельны. Они были частью этого оргоружия, о котором я говорил. Их формировал Горбачев. Они были функцией, а не аргументом. Они были марионетками. Они доверялись человеку, который их создал. Как только они почувствовали, что их бросают, они тут же сложили весла, скукожились
и сникли. Это не были рыцари.
