Я рассказывал о горячих точках, о локальных конфликтах, которые вспыхивали, двигались по миру, континентам, далеко от границ Советского Союза, на экваторе, в джунглях, в саванах. Но вот настала пора, когда эти конфликты начали сгущаться, переходить к нашим границам, потом перепорхнули через границу, запылали практически по всему периметру Советского государства.
Это ферганские события 1989 года в Узбекистане, когда узбеки стали избивать турок-месхетинцев. Помню, я узнал об этих событиях, находясь в кабинете у Дмитрия Тимофеевича Язова, министра обороны. Мы с ним беседовали на тему армейских культурных проблем. Зазвонил его правительственный телефон, он снял трубку и изменился в лице, потому что
ему сказали, что в Ферганской области началась бойня. Это тбилисские события в Грузии в апреле 1989 года, самые страшные события, когда была попрана окончательно наша Советская армия. Поплатился за это замечательный человек, благородный Игорь Николаевич Родионов, командующий войсками Закавказского военного округа. На его голову вылили ушаты помоев, Анатолий Собчак, возглавивший комиссию по расследованию этих событий, танцевал на его седой голове, попирая армию. Это, конечно, события 1991 года в Литве, когда через штурм вильнюсского телецентра, через бои на улицах была по существу опрокинута советская власть Прибалтики. Это многие другие места, явные и не явные.
Что достигалось этими конфликтами? Все эти конфликты развивались по одному сценарию, ими управляла одна и та же рука, одна и та же таинственная воля. Этими конфликтами достигались следующие цели. Во-первых, резко обособлялись и усиливались сепаратистские настроения в республиках Советского Союза. Создавались народные фронты в
Прибалтике, в Грузии, в Армении, в Азербайджане. Эти народные фронты создавались по одному сценарию, по одной модели.
Позже выяснилось, что участие в создании этих фронтов принимала госбезопасность Советского Союза, и не случайно, потому что глава госбезопасности, а потом генсек Советского Союза Юрий Андропов впервые в референтном кругу достаточно тихо сформулировал концепцию переведения советской красной империи в национальное государство, как я уже говорил. И этот план был транслирован им и завещан Михаилу Горбачеву. Этот план по существу в течение перестройки реализовывался: отпадение окраин, отсечение советских периферий, создание сегодняшней усеченной России, которая мыслилась тогда как некое национальное государство.
Вторая задача, которая решалась в этих конфликтах, это, конечно, попрание армии. Армия, как очень мощный институт власти, как очень мощный институт советского строя, была грозою. Она была наполнена войсками, боевыми офицерами, прошедшими Афганистан. Эту армию надо было усмирить, укротить, внушить ей комплекс неполноценности. Схема была одна. Сначала разжигалась вражда, и сепаратистские наступления переходили в конституционные нормы, выдвигались требования отделения республики. На усмирение бушующих толп бросалась армия с санкции Горбачева (он давал устные санкции, телефонные санкции). Армия вступала в эти конфликты, проливалась кровь. Потом возникало огромное возмущение, как на перифериях, так и в центре, в Москве. Демократы лютовали по этому поводу. Горбачев отказывался от своих приказов, он говорил, что он ни при чем. И армия от конфликта к конфликту становилась все беспомощнее, все бездейственнее. Мы видели, как она действовала в августе 1991 года в Москве. Пришли эти громыхающие коробки, танки, в эти танки залезли московские проститутки, в пушках оказались букетики гвоздик. И эта армия в конце концов в лице Александра Лебедя, в лице Павла Грачева перешла на сторону Бориса Ельцина, нарушив, по существу, присягу, данную Советскому Союзу.
Однако самым страшным, гнусным и трагическим для советского строя был конфликт в Карабахе, в котором я принимал участие в качестве редактора газеты «День», бывал там три или четыре раза. Я уже касался этой темы, но теперь расскажу подробнее.
Как развивался этот конфликт? В Армении на границе с Азербайджаном есть очаровательный город Кафан. Когда я там был, он выглядел современным советским городом, не захолустным. Там были прекрасные микрорайоны, там ходили троллейбусы. Тогда, кажется, проходил какой-то предмайский субботник, на улицах было много пионеров, звучали горны. Это был абсолютно образцовый советский город, ничто не намекало на таившуюся в нем драму, трагедию. А трагедия таилась в том, что там, в Армении, в Кафанском районе были анклавы, населенные азербайджанцами. Жили испокон веков, дружили, гостевали, ходили друг к другу семьями. Типичный уголок Советского Союза. Как тот экипаж скорострельной зенитной установки «Шилка» в Афганистане на Кандагарской заставе, о котором я рассказывал. Экипаж состоял из грузина, азербайджанца и армянина. Это была миниатюра советского строя. Они вместе воевали, ночевали, делили хлеб, сгущенку, вместе потом и погибли, все разом. Они кровью своей были связаны. Так вот из Кафана впервые за время советского строя, на закате его, в конце 1987 года, армяне стали изгонять азербайджанцев. Армяне были инициаторами вот этого, длящегося по сей день, кровавого конфликта.
Мотивации самые разные были, но сложилась драматическая ситуация, когда из насиженных домов под угрозой уничтожения, под рев толпы, под град камней изгонялись целые поселения. И азербайджанцы ушли из Кафана и пошли через перевал к себе, в Азербайджан. На перевале был снег, и переход стал трагическим. Люди падали, погибали старики, женщины несли детей на руках, дети шли по этим снежным тропам. И этот кафанский переход отразился болью и ненавистью во всем азербайджанском народе. А по ту сторону перевала в Азербайджане находится город Сумгаит. В то время это был новый советский город, построенный по последнему слову техники. Это был город нефтехимии с огромными нефтехимическими заводами. В таких
вновь возникающих городах население в большинстве своем состоит из людей пришлых. Кого только среди них не было, там были лимитчики, там были только что отбывшие заключение уголовники. Это был такой люмпенизированный рабочий класс, который еще не сумел врасти в эту довольно жесткую структуру огромного нефтехимического комбината.
И вот туда пришли кафанцы, изгнанные из Армении. Они пришли со своей трагедией, ненавистью, кровью, потерями и взвинтили весь город своей драмой. И после этого начались армянские погромы в Сумгаите, гораздо более страшные, чем те, конечно, которым были подвержены сами кафанские
азербайджанцы, — их не убивали, их просто выгнали, они погибали в пути. А здесь разъяренная толпа, вооруженная палками, бутылками, ножами, двигалась по кварталам, по домам, где жили армяне. Были наводчики, которые показывали квартиры, в которых жили армянские семьи, их выволакивали, их убивали, женщинам отрезали груди, их насиловали. Произошла чудовищная бойня, длившаяся несколько дней. Об этом мне рассказывал генерал Краев, которого послали в Сумгаит из Баку на усмирение этого бунта. И все, что могли сделать прибывшие с ним солдаты, это разогнать перманентно бушующую толпу, создать лагерь для армян, выстроить каре из бэтээров, и в этом каре спасать бегущих от резни армян, прикрывая их своими пулеметами от этой низкой толпы. После этого этот конфликт стал уже необратимым. И возникла эта карабахская бойня, карабахская драма.
В чем вина Горбачева? В чем смысл горбачевской политики? Когда этот конфликт стал кровавым, когда в этот конфликт уже вмешались все силы, как со стороны Армении, так и Азербайджана, этот конфликт надо было подавить жесткой, железной рукой центра. Этот конфликт разгорался внутри советского строя, он раскачивал конституцию. Он создавал военную кровавую ситуацию между двумя народами. Вместо этого Горбачев, напомню, сделал ужасное заявление, сказав, что это конфликт региональный и решать его должны региональные власти, то есть власти Азербайджана и власти Армении.
И они стали решать этот конфликт по-своему. Эти власти уже были ангажированы к тому времени своими восставшими, ненавидящими друг друга народами. Этот конфликт они решали так, что эскалация его приняла колоссальный размах. В эту эскалацию вмешалась Советская армия, но не так, как она должна была вмешаться, если бы армией руководил настоящий Верховный главнокомандующий. Армия вмешалась так, что стала воевать сама с собой. В то время на территории Армении располагалась 7-я гвардейская армия; эта мощная армия должна была работать в турецком направлении в случае возникновения советско-турецкого конфликта. В Азербайджане находилась еще одна армия, которая должна была в том же направлении работать. И вот эту армию, где офицерам уже не выплачивали жалованье, которая была уже разложена, большей частью укомплектована и
армянами, и азербайджанцами — эту армию ангажировали сепаратисты. К примеру, советские летчики взлетали с аэродромов Армении, пересекали границу и бомбили подразделения азербайджанских ополченцев. То же самое было и со стороны советских войск, находившихся в юрисдикции Азербайджана. Жестокость этой армяно-азербайджанской войны была колоссальная, особенно в первые моменты. Пленных, я помню, закатывали в гигантские баллоны от КамАЗов или от КрАЗов и поджигали эти баллоны. Это была жуткая, страшная пытка смерти в этом расплавленном гудроне. Шла минная война. Я приехал в Карабах в конце 1989_го или начале 1990 года, когда уже был поставлен вне закона и разогнан, частью арестован так называемый комитет «Крунк». Это был сепаратистский комитет, с 1988 года возглавивший движение за воссоединение с Арменией Нагорно-Карабахской автономной области, входившей в состав Азербайджана. Но один из членов «Крунка», самый молодой и, на мой взгляд, самый одаренный, — его
звали Роберт, а фамилия была его Кочарян, тогда мы его называли Робик — согласился со мной встретиться. Я — журналист независимый, я не госбезопасность, я не военный, и мы встретились.
Сначала Роберт был осторожен со мной, потом я ему объяснил свои интересы и мотивации, он стал возить меня по каким-то горным дорогам, по каким-то тайным их кафе, каким-то харчевням, которые, по-видимому, были центрами их аккумуляций. Может быть, там где-то за стойками бара или на
кухне было спрятано оружие. Мы с ним беседовали, пили вино. Я слушал его философию, он был очень ярким человеком. Я сказал ему: «Робик, мне кажется, что вы станете президентом Армении». Он внимательно посмотрел на меня: «Да? Это возможно?» — «Да, это возможно». И он действительно стал президентом Армении. Роберт Кочарян, который с 1998 по 2008 год правил Арменией, был тем самым Робиком, который на своем «жигуленке» возил меня по тайным штаб-квартирам своего «Крунка».
Одна вещь в том нашем общении меня поразила, и я на всю жизнь это запомнил. Мы говорили вообще об империи, о проблемах нации, о России, о русских и армянах. Робик сказал: «Вы же согласны со мной, что вот вы, русские, способны работать только в тяжелых отраслях промышленности, в металлургии, например, делать какие-то тяжелые машины, а вот мы, армяне, — люди более тонких, высоких профессий, более высокого интеллекта, космических лучей...» Я смотрел на него и думал: Боже мой, вот передо мной сидит очаровательный человек, умный, жертвующий собой. По-моему, он просто с Луны свалился, он не понимает, что, что русские создали эту гигантскую империю, не железные машины, не наковальни, а создали гигантское царство, создали величайшую в мире культуру, величайшую в мире науку, и он говорит это мне — русскому националисту и патриоту! Вот эта сцена меня поразила.
Там же я встречался с Виктором Петровичем Поляничко, о котором уже рассказывал. Он был вторым секретарем Азербайджана. Президент посылал его в эти горячие точки, понимая, что он, бывший советник Наджибуллы, — человек горячих точек, человек войны. Я помню, когда мы с ним встретились, у него было печальное, измученное, даже затравленное
выражение лица. По нему уже стреляли, в штабе, где он заседал, разорвалась граната, выпущенная гранатометом. И он просил меня, меня об информационной поддержке. Потому что вся центральная власть, центральная пресса, конечно, были на стороне великой Армении, великого просвещенного, утонченного армянского народа, способного открывать космические лучи и попавшего в лапы к этому ужасному, грубому русскому
медведю, который только и может ковать что-то большое и железное.
Удивительной была моя встреча там, в Азербайджане, с моим прапрошлым, с моим родовым преданием, с моими предками. Я веду свою родословную от молокан. Молокане, их еще называют духовными христианами, — это русские сектанты, русские бунтари, которые в XVIII — начале XIX века бежали с насиженных мест. Мои предки уходили из Тамбовщины. Они на телеги посадили своих детей, жен, отнесли свои иконы и божественные книги священнику и ночью бежали на Кавказ, на тихие воды. Одна община молокан осела в Армении, другая в Грузии, но большая их часть поселилась в Азербайджане. Там были русские деревни, Ивановка, Степановка, а одна деревня называлась Русские Борисы, и мне представилась возможность там побывать. Мне дали боевой вертолет и я отправился в эти Русские Борисы.
Русские Борисы находятся в центре Азербайджана, где уже бушевали страсти националистические, уже выдавливали инородцев, уже катилась эта волна, уже русские находились в осаде. Вертолет в тумане опустился на горке, под ней находилось селение. Я в сопровождении своих товарищей стал спускаться вниз по снегу. И увидел стоящих людей в тревоге: кто это, десант, враги, сейчас начнут стрелять, выгонять? Я был поражен и умилен — на меня смотрели те же самые лица с фотографий, которые находились в моем родовом фамильном альбоме. Те же лица, те же выражения глаз, те же костюмы молоканские, те же головные уборы, похожие чуть ли не на кики народные, те же шарфики. И они поняли, что это не враг. Я рассказал о своей
родословной, они меня повели по своей деревне, кормили своей молоканской лапшой, которую делала бабушка в деревне. И это была поразительная — среди этой войны, среди этой драмы, среди этой бойни — встреча с моим мистическим прошлым.
Там же, в Азербайджане, произошла еще одна очень интересная встреча. Мне нужно было переместиться из одного региона в другой, по-моему, из Баку в Гянджу. И я попросил по телефону Валентина Ивановича Варенникова помочь мне в этом. В это время отправлялся самолет из Баку в Москву, куда
возвращались офицеры, десантники, которые участвовали в подавлении армяно-азербайджанских волнений в Баку, в так называемом Бакинском конфликте в январе 1990 года. Я сел в самолет, минут сорок я в нем летел. Самолет был полон офицерами, десантниками. Я сидел недалеко от кабины,
рядом со мной сидел полковник, десантник с очень характерной наружностью. У него была такая твердая большая голова, чем-то напоминавшая кувалду, которой, видимо, русский народ ковал свою железную и тяжелую русскую империю. У него были небольшие, очень умные глаза, курносый ноздреватый нос, и он читал книгу, все время читал, не отрываясь. Я присмотрелся — что же он читает? Он читал мемуары Деникина. Это был советский еще строй, когда десантник, военный читал
исповедь белого генерала. Мне показалось это очень знаменательным. И потом я видел это лицо много раз. Это был Александр Лебедь, тогда полковник, потом генерал Лебедь, который изменил присяге и перешел на сторону Ельцина. Тот Лебедь, который заключал позорный для России Хасавюртский мир. Тот Лебедь, который, став губернатором Красноярского края, как говорили, метил себя в диктаторы. Не только он метил, а весь
олигархический ряд. Березовский думал, что если Ельцин провалится, если начнется коммунистический реванш, стране понадобится диктатор, и этим диктатором будет Лебедь. Тот Лебедь, который так трагически и странно погиб в 2002 году под Красноярском в вертолете, столкнувшемся с линией электропередачи и рухнувшем на землю.
Тогда же, в начале 1990 года, я побывал в Нахичевани. Нахичевань — это небольшой анклав, где Азербайджан граничит с Ираном. Там проходила советско-иранская государственная граница и там происходили ужасные события: многотысячные толпы вышли к пограничной полосе, громя пограничные сооружения. По ту сторону границы жили те же азербайджанцы, но только подданные Ирана. Некоторые семьи были долгое
время разделены, может быть, десятилетиями не видели друг друга, и восставший народ, конечно, подогреваемый какими-то главарями, ринулся через границу в Иран. Я видел эту границу, через которую прошел вал людей сначала туда, потом обратно. Вся контрольно-следовая полоса — столбы, по которым протянуты провода, причем с тонкими датчиками слежения, колючая проволока, другие сооружения — вся эта система была повалена, разгромлена на протяжении десятков километров, как будто по ней прошли танки или бульдозеры ее сносили. Мне рассказали, что старший лейтенант, который в это время находился на наблюдательной вышке, когда увидел все это, умер от разрыва сердца. Он умер не от страха. Он умер не оттого, что его могли закатать в камазовский баллон и сжечь. Для пограничника граница — это то же, что для православного священника алтарь, в котором совершается таинство евхаристии. Это святая святых. Нас в советское время учили, что граница наша — непробиваема. «Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим...» — пели мы. Или: «Когда настанет час бить
врагов, со всех границ ты их отбивай, левый край, правый край, не зевай!»
И вот я увидел, что эта граница разрушена. То есть, разрушен символ, разрушена мистерия границы, уничтожена эмблематика Советского Союза. Это было ужасное зрелище. У меня не разорвалось сердце, но оно ныло очень долгое время.
Когда я вернулся из Нахичевани, по-моему, именно тогда меня пригласил к себе Виктор Петрович Поляничко на госдачу в предместье Баку на берегу Каспийского моря, в этот построенный оазис, райский сад, о чем я уже рассказывал. Добавлю только, что сидя на берегу этого моря адриатической
голубизны и время от времени бросаясь в эту адриатическую голубизну, мы не говорили о текущей политике, мы говорили о чем-то возвышенном, о восточной истории, о «Бабурнаме», о «Шахнаме», мы говорили о тайнах литературного письма. И в своих белых простынях мы напоминали двух патрициев времен падающей, умирающей Римской империи, когда уже варвары грохотали мечами у ворот, и все уже было решено, что уже не быть Вечному городу, и все это будет порушено. И мы пили с ним печальное вино наше, любили нашу уходящую исчезающую родину. И это было удивительное завершение эпохи, такой безгласный, немузыкальный реквием по Советскому Союзу.
Замечательный человек, мощный советский хозяйственник, очень крупная личность, журналист, философ, мыслитель, вояка, творец сложных политических комбинаций, Виктор Поляничко потом был убит, напомню, под Владикавказом. Его туда назначили чрезвычайным полномочным представителем. До сих пор не разгадана тайна, почему его машину подстерегала какая-то группа и из лесозащитной полосы ее расстреляла. В общем, это был слишком быстро восходящий человек, и существовало мнение, как я говорил, что если бы он дожил до 1993 года, этой драмы не было бы. Потому что у него были очень сильные позиции в красном лагере, в красном стане, и очень сильные позиции в новой власти. Вот и случилось то, что случилось.
Возглавляемая мною газета «День» и информационно, и организационно участвовала в Приднестровском конфликте в Молдавии, потому что через газету проходили волонтеры, устанавливались контакты. Природа этого конфликта, как и других перестроечных конфликтов, такова. Советский Союз был сложным геополитическим храмом. Это была сложнейшая геополитическая архитектура, где каждый регион, каждый народ был уравновешен другим. Это, по сути, была имперская конструкция, которую сначала строил царь, потом строил Сталин, и эта конструкция выдержала гигантское давление, такое, например, как давление войны 1941–1945 годов. И когда разрушители Советского Союза, отламывавшие окраины, сломали
эту геополитическую, очень красивую, очень прочную конструкцию — они выбили замковый камень, они выбили краеугольный камень, — она стала вся рушиться, осыпаться. Бессмысленно было ждать целостного, не воюющего друг с другом народонаселения Кавказа, если весь Кавказ отвалился от гравитационного взаимодействия с империей. То же случилось и в Молдавии.
Молдавия состояла собственно из двух частей. Это русский в основном регион Приднестровье. Там изначально было сосредоточено большинство промышленных предприятий, построенных многочисленными переселенцами из России и Украины, которые после образования Молдавской АССР помогали создавать местную промышленность. Там находились мощные оборонные заводы, там стояла Советская армия с огромным арсеналом оружия, готовая в случае войны воевать в направлении Греции... И Молдавия, наполненная садами, агрофермами, не имевшая промышленности, очень бедная, почти дотационная. Такой аграрный ее характер сложился еще с тех пор, когда эта часть Молдавии, Бессарабия, в 1918–1940 годах входила в состав Румынии и была беднейшей из ее провинций. И когда сломался вот этот геополитический храм, и все стало валиться — с конца 1988 года вспыхивали волнения, бурные демонстрации с лозунгами «Молдавия — для молдаван», «Русских — за Днестр, евреев — в Днестр», призывы к объединению с Румынией, манипуляции с переводом молдавского языка на латиницу и т. д., — Приднестровье начало отделяться от Молдавии. В Приднестровье нашелся отважный, смелый человек, бывший президент Приднестровской Молдавской республики Игорь Николаевич Смирнов, он был тогда главой Приднестровья. Он пошел на все. Его арестовывали в то время, держали в каталажках, грозили насилием. Он сказал: нет, это моя суверенная страна, я не хочу ее бросать в котел сепаратизма. Тогда на помощь к Смирнову пришли блестящие люди, силовики, которые бежали из Прибалтики. Те силовики, которые совершили попытку удержать Прибалтику в лоне советского строя, люди, близкие к рижскому ОМОНу. В частности, такой замечательный человек, как Владимир Антюфеев, который все эти годы выступал под псевдонимом. Он работал в прокуратуре и в МВД в Прибалтике и бежал от преследования, потому что новые власти Латвии возбудили против него уголовное дело по 59-й статье (от десяти до пятнадцати лет тюрьмы или смертная казнь). Антюфеев стал главой службы безопасности, главой местного приднестровского КГБ, который начал строить первые структуры оборонные. Конечно, они не были построены, когда молдаване, уже готовые перейти к румынам, совершили попытку вернуть Приднестровье в свое лоно. И через Днестр были брошены десанты молдавско-румынские — очевидцы
говорили, что там находились и румынские добровольцы, — и совершили удары по Бендерам, Дубоссарам и другим приднестровским городам и населенным пунктам, пытаясь захватить центры, пытаясь захватить склады оружия. Шли жестокие бои, зверские, тяжелые бои. На стороне молдаван воевали прибалтийские снайперши- латышки, эстонки. Даже появилось выражение «белые колготки», как называли бывших биатлонисток, может быть, даже чемпионок по биатлону каких-то союзных или Олимпийских игр. Они расстреливали приднестровцев. А со стороны приднестровцев, повторяю, участвовали те прибалты, которые пришли сюда для того, чтобы окопаться на последнем крохотном островке Советского Союза, советского строя.
Я в эту войну вмешался со своей газетой «День», несколько раз посещал Приднестровье. Впервые я приехал туда один, когда еще шли бои. Я познакомился с батальоном «Днестр», который держал оборону прямо на берегу Днестра, возле дубоссарской электростанции. И меня поразила их техника, хотя тут же под рукой у них стояла наша 14-я Армия, у которой
были танки, бэтээры, другая новейшая на тот период техника. Ее бойцам «Днестра» не выдавали, конечно. Они мечтали получить в свои руки эту технику, но не получали, и строили самодельные броневики. КамАЗ, например, огромную эту машину, они обшивали сверху донизу металлическими листами, и он напоминал какое-то чудовищное доисторическое животное, огромного железного динозавра. На нем писали: «Слава Приднестровской Республике!», «Смерть румынским палачам!» и что-то другое в этом роде. Вот эта тяжелая техника выезжала на берег Днестра и, видимо, пугала своим видом, как какое-то сверхсовременное, сверхновое оружие, нападавших.
Второе мое посещение было связано с тем, что я привез туда моему другу Вадиму Шевцову — это было новое имя, псевдоним Антюфеева — генерала Альберта Михайловича Макашова. Приднестровцы нуждались в стратегах, они нуждались в генералах, которые могли бы правильно организовать оборону, первый эшелон, второй эшелон, направление ударов, создать оперативные группировки, штабную работу провести. И Альберт Михайлович согласился приехать туда. Генерал Макашов провел там два или три месяца, создавая оборону, по существу вливая в ряды приднестровцев стихийных волонтеров, казаков, вообще людей, оказавшихся без роду и племени, которые в ту пору в вихрях перестроечных возникли и метались по всей стране. Макашов выстраивал стратегию и тактику обороны.
И третье посещение, очень экзотическое, скажу вам, посещение, было связано с тем, что я решил привезти в Приднестровье от газеты «День» группу наших патриотических писателей, чтобы их, сторонников деревенской прозы, русской идеи, русской истории, древнерусского государства обкатать, показать им, что такое реальная русская история. Там был наш замечательный исторический писатель покойный Дмитрий Балашов, там были другие мои друзья-писатели, мы взяли с собой Игоря Ростиславовича Шафаревича.
Игорь Шафаревич был кумиром и остается кумиром патриотического движения. Он, конечно, человек уникальный. Это один из великих советских диссидентов. Их было трое: Солженицын, академик Сахаров, академик Шафаревич. Математик утонченный, эстет, философ, Шафаревич сформулировал в своей известной работе «Русофобия» концепцию «малого народа». То есть концепцию власти малых группировок над большим народом, населяющим страну. Это не обязательно еврейский народ, как все считают. Эти «малые народы» есть во всех странах. Это небольшая этническая, а может быть, и не этническая, может быть, корпоративная группа, которая объединяется настолько плотно, что ей удается эксплуатировать и доминировать в огромных размытых популяциях.
И вот я привез их в Приднестровье. Несколько эпизодов я не забуду. В окопах переднего края, куда я привел наших писателей, Дмитрию Балашову в его сапожках, в косоворотке, которые имитировали русский наряд, не знаю, XVI или XVIII века, дали снайперскую винтовку. Он пробовал ею целиться в
предполагаемого врага через Днестр, то прижимал ее к правому плечу и зажимал левый глаз, то к левому плечу... Он был очень взволнован непосредственным контактом с оружием, видимо, представлял очень грозную и страшную силу.
И второй эпизод. Я до сих пор не могу себе простить, как я мог предложить Шафаревичу — это было в Дубоссарах — прогуляться по плотине дубоссарской ГЭС. В то время она работала то ли на последнем агрегате, то ли уже не работала. Плотина вела прямо через Днестр в сторону противника. И мы с ним пошли. Я, как идиот, шел впереди, он шел немножко позади. Мы с ним дошли до половины плотины, даже дальше, то есть мы были на виду у снайперов. Если бы им вздумалось нас «срезать», они бы это сделали элементарно. И если бы они застрелили Шафаревича, а я бы, допустим, раненый приполз обратно, не знаю, что бы со мной сделали мои патриоты за то, что я потащил Шафаревича под огонь. Мне бы этого никогда не простили. Я до сих пор не могу понять, как я додумался повести абсолютно гражданского человека на передний край войны. А ему этого хотелось, очень хотелось. И когда он выступал потом на наших вечерах патриотических, он всегда вспоминал об этом эпизоде, мне кажется, не без затаенной гордости, что вот он, высоколобый, белый воротничок, участвовал реально в русском сражении.
Еще один эпизод, очень странный. Ведь тогда расслоились не только приднестровцы и молдаване. Приднестровская Республика была ненавистна для всех либералов московских. Она была ненавистна для либеральной прессы. Все, что говорилось о приднестровцах, было наполнено ложью, ненавистью, фальсификацией. И Артем Боровик, в ту пору восходящая звезда либеральной прессы, кумир, уже получивший орден Красной
Звезды за свою поездку в Афганистан, после которой описал действия наших войск, а потом сразу же поехал в Америку и работал там в подразделениях спецназа, воспел винтовку М-16, из которой убивали наших солдат во время афганской войны.
Он был в Приднестровье и, вернувшись оттуда, в своей газете опубликовал список оружия, пистолетов ТТ, которые Игорь Смирнов подарил таким вот красно-коричневым отвратительным людям, поддерживающим Приднестровье, как Бабурин, Макашов, Проханов. Он не просто рассказал об этом факте, он опубликовал номера оружия. Но как мог журналист журналисту такое сделать? Это была наводка, прямая наводка на обыск,
на арест, на тюрьму.
За мои поездки в Приднестровье и за деятельность газеты «День», которая в ту пору была очень актуальной и важной для республики, меня наградили приднестровским орденом, который я с гордостью всегда в дни торжеств, особенно на 9 Мая, надеваю вместе со своими тремя советскими орденами. И горжусь этой наградой, потому что это была действительно награда за Советский Союз. И вот Приднестровье — это уцелевшая часть Советского Союза.
Ну и, наконец, еще один конфликт той поры, жестокий конфликт — это Югославия. Это распадающаяся Югославия, которая пережила примерно такой же процесс, как и Советы. Югославия кровоточила. Когда мне говорят демократы, что Советский Союз распался без крови, я просто им смеюсь в лицо. Как же он распался без крови, когда были все эти конфликты, упомянутые мною? Как же он распался без крови, когда была жуткая гражданская война в Таджикистане? Как же он распался без крови, когда 1992 году шла тяжелейшая грузино-абхазская война? Как же без крови, когда были две чеченские войны? Советский Союз кровоточил так же, как кровоточила Югославия, но она была меньше, и пролитая кровь сконцентрировалась на компактной территории.
В чем заключался конфликт в Югославии? Сербы, почувствовав, что распадается их империя, хотели соединить все этнические зоны, которые населяли сербы. Большая Сербия хотела соединиться с хорватской Сербской Краиной, где проживали сербы, и с Боснией, где были доминаты, где были сербы. И вот я побывал в этих зонах.
Я побывал в воюющей Боснии, в воюющей Сербской Краине. И там я познакомился с Радованом Караджичем. Я был у него, мы беседовали. Я познакомился с великолепным, мне кажется, очень гордым, восхитительным, романтическим, причем, очень жестким сербом, который писал стихи, который сам ходил на боевые операции, проводил сложнейшую
политическую работу. Я с ним виделся в полевых условиях. Помню, мы стояли у пушки, которая обстреливала Сараево, дымящийся далекий город. Допотопная пушка, по-моему, начала Второй мировой войны. Утомленные артиллеристы, которые дергали за эту веревку, узнав, что я русский, любезно пригласили меня вместе с ними пострелять по Сараево. И у меня на миг возникло желание, конечно. Но, думаю, пущу свой снаряд, может, этот снаряд разбомбит чью-то квартиру, ребенка убьет, и я как-то отказался это делать.
И когда мы были с Караджичем там, мы встретились с Младичем. Тогда он был в прекрасной форме, в камуфляже, портупее, руководил операцией. Я помню, как мимо Младича проходили боевые колонны с сербами, с добровольцами в грузовиках, они сидели утомленные, небритые и, видя Караджича, вставали и делали руками знак «виктории», знак победы. Они шли сражаться в горах, думая, что они победят, непременно победят.
Я там носился с идеей — создать Союз непризнанных государств и соединить вместе Абхазию, Приднестровье, сербскую Боснию. Я умудрился из Боснии через воюющие страны и континенты, через десятки всевозможных кодов соединиться со Смирновым приднестровским и соединиться с Караджичем, чтобы они переговорили о возможностях заключения такого договора. А с нами была и помогала набирать мне эти коды Биляна Плавшич, «правая рука» Караджича, которая потом предала его. Когда НАТО первый раз бомбило Боснию и забомбило ее до того, что
уничтожило все позиции — там были страшные бомбардировки, — Караджич был вынужден уйти с президентского поста. Плавшич уговорила его уйти, сама сдалась натовцам. Босния перешла под контроль НАТО. Сербы были нейтрализованы и изгнаны потом из Боснии. Караджич долгое время скрывался в лесах, в других местах. Наша газета печатала стихи Караджича и участвовала в награждении его Международной премией имени М. А. Шолохова.
Да, еще одно поразительное зрелище было. Я приехал в город Вуковар. Это небольшой восточноевропейский город, построенный по европейским стандартам. Когда мы въезжали в этот город, на столбе висела надпись «Вуковар», она была вся исстреляна, в дырах. Въехав в город, мы увидели лунный пейзаж. Это был город, в котором не было ни одного уцелевшего
дома. Едешь по этому городу с севера на юг, с запада на восток — руины, руины, руины. И каждый дом отдельно, индивидуально громили из пушек, его индивидуально взрывали. Его поливали огнеметы. Его уложили в компактную груду этих развалин. Трагические деревья в городе, которые находились под кинжальным огнем артиллерии. Все эти расщепленные
стволы, все эти обломанные ветки, казалось, умоляли небо спасти их. Это была зима. Церковь разгромленная, в которой ангел был на стене, в нее ворвался снаряд, он убил ангела, убил как бы Бога. Я думал: Господи, ведь это же Европа. Против этого города был применен арсенал третьей мировой войны, работало оружие со складов, которое по существу должно повергнуть мир. Весь мир должен был превратиться в Вуковар. Этот мир на заклание отдал только один город Вуковар. Второй раз я видел то же самое в Грозном. Это наш, русский или советский, или чеченский Вуковар. Два раза я ездил по Грозному, когда его превращали в Вуковар, где не было ни одного дома, все те же трагические деревни, даже разгромленная русская церковь с убитым ангелом.
Это была предпоследняя моя поездка, когда уже шла война с Сербией. Когда албанские повстанцы объявили независимость Косова, когда Милошевич ввел в Косово войска, сербскую армию. Там шли ожесточенные кровавые бои с потерями, конечно, с той и с другой стороны. И тогда НАТО решило забомбить Сербию, чтобы прекратить действия сербской армии в Косово и по существу предоставить Косово албанцам. Это была концепция, включавшая военную операцию НАТО, для отделения Косова от Сербии и вообще для уничтожения сербов, для унижения. Этот народ, один из сильных гордых славянских народов, доставлял хлопоты. А антиславянская концепция НАТО включала такое вот унижение и травмирование сербов — отнять у них их исторический край и сербскую родину, застроить ее мечетями, разрушить сербские православные храмы. Это была, конечно, великолепная идея унижения и уничтожения сербского народа.
Шла война, и сербы очень нуждались в вооружении. Натовские самолеты бомбили их. Бомбардировки Югославии начались 24 марта 1999 года и продолжались 78 дней. Сербы нуждались в ракетных комплексах, в зенитных комплексах, в самолетах ПВО. Правительство наше ничего этого не давало
им. Но тайно наши патриотические структуры, военные вели с ними переговоры о том, что, может быть, удастся поставить эти вооружения сербским войскам ПВО. В Югославию была направлена группа с разносторонней миссией. Эту группу возглавлял генерал Владислав Алексеевич Ачалов, замечательный человек, защитник Дома Советов в
1993 году, а в 1991-м гэкачепист, который хоть и не входил в ГКЧП, но вместе с Язовым он был арестован, отсидел в тюрьме. Ачалов отправился туда по своим военным делам, в которые мы не вникали. Туда поехал Вячеслав Клыков, Царствие ему Небесное, наш знаменитый скульптор, он повез туда казаков, среди которых многие были волонтерами и потом остались воевать за сербов. И ваш покорный слуга туда поехал, как представитель газеты. И уже шла бомбардировка, уже была разгромлена электростанция, уже был расстрелян ракетами поезд гражданский, уже были разорваны мосты через Дунай, уже началась бомбардировка самого Белграда. И по окраинам Белграда грохотали выстрелы, грохотали взрывы, уничтожались аэродромы. Ночью выходишь на балкон отеля, грохочут взрывы, на темных горизонтах эти плазменные бело-желтые удары. Громят аэродромы, здания Министерства обороны и Генштаба югославской армии.
Все опасались массированного удара по Белграду, тотального устрашающего удара, и разрушения моста через Саву, правый приток Дуная. Была Пасха. И весь город был белый от цветущих яблонь и вишен. И на этот мост сошелся весь Белград, образовался живой щит, чтобы натовцы не посмели ракетами
уничтожить этот мост. И мы, наша делегация была в этом толпище сербском, были частью вот этого живого щита. Мы пережили удивительное ощущение, вместе с сербским братским народом такое воодушевление, такую любовь, такое желание пожертвовать собой, такое неверие в сербскую беду. Мы стояли на этом мосту, там пели песни, там братались люди, целовались, танцевали. А в это время над нами летали крылатые ракеты и взрывали эту пасхальную белизну, и губили стратегические объекты Белграда.
Тогда говорили, что Слободан Милошевич скрывается, что он боится натовских ударов, что он прячется в бункере. А мне очень хотелось повидаться с президентом, узнать, что же он думает о происходящем. И мне устроили эту встречу. Я увиделся с Милошевичем в его резиденции. Никуда он не уезжал, он все время находился в резиденции. Помню золотую гостиную, роскошные стулья с золотыми спинками. Пришли мои друзья
вместе со мной. Я спросил президента: почему все так происходит, ведь югославы на своей земле сломили хребет гитлеровцам, ведь сербские четники были самыми отважными, беспощадными воинами, и неужели Сербия склонит голову? Он сказал: никогда Сербия не сдастся; они разрушили нашу инфраструктуру, у них превосходство в воздухе, но мы им устроим бойню в Македонии, устроим им наземные операции, они сильны только в воздухе, и они захлебнутся в своей крови. И я подумал, что да, сербы дадут этот бой и превратят эти трусливые контингенты в кровавый комок. И я об этом рассказал в своей газете.
Но потом туда прилетел господин Черномырдин, которого Ельцин назначил своим специальным представителем по Югославии, и вел тайные переговоры с Милошевичем. И Милошевич сдался, поверил обещаниям Черномырдина, как гаранта, видимо, его личной безопасности, безопасности Сербии и разумного разрешения Косовского конфликта. Мы знаем, чем это все кончилось. Это кончилось отделением Косова, это кончилось пленением Милошевича, Гаагским трибуналом и его, по существу, убийством; он умер в гаагской тюрьме от инфаркта до завершения процесса по его делу.
И хочу вам сказать, что странный был человек Виктор Степанович Черномырдин, очень странный, или он нес бремя своей фамилии, потому что там, где он проходил в нашей современной истории, там тянулся черный и чуть-чуть кровавый след. Ведь это он, Черномырдин, участвовал в санкционировании расстрела Дома Советов в 1993 году. На нем кровь наших
патриотов-баррикадников. Это он в 1995 году вел чудовищные, с точки зрения международной практики, переговоры с боевиком Шамилем Басаевым, когда наш спецназ ворвался на первый этаж захваченной боевиками буденновской больницы и шел освобождать следующий этаж. Этими разговорами («товарищ Басаев») он остановил наступление спецназа, тем самым выпустив террористов из Буденновска и породив целую серию терактов, включая теракты в «Норд_Осте» и в Беслане. Это он остановил наступление русской армии во время первой чеченской войны, когда боевики Басаева были выбиты из Грозного и отступали за город. Недавно Виктор Степанович ушел из жизни, и теперь не мы, а Бог ему судия.
