Что может произойти с нами после того, что случилось 29 марта 2010 года, в московском метро? Я оставляю за скобками весь трагизм произошедшего. Я наполнен страхом, ужасом, состраданием, ненавистью, как и все из нас, отчасти паникой, но об этом говорить не буду. Я хочу высказать свои соображения по поводу того, что произошло. Первое: эффект вот такого рода террористических взрывов сосредоточен даже не столько в самом эпицентре взрыва, не столько в этом огне, в этих летящих гайках, в этих стонах и криках убиваемых и разрываемых на части людей — что само по себе ужасно! — сколько во взрывной волне, которая направлена в общество в целом. Надо посмотреть, куда вот эта взрывная волна дунула, куда она рванула сегодня. Она обычно врывается в те зоны, в которых есть трещины. Она бьет по тем противоречиям, которые заложены в социуме. Она детонирует взрывом во всех этих разъемах и расколах.
Что разъедает наше общество? Прежде всего разъедают страшные социальные противоречия, страшное неравенство. С одной стороны народ, которому каждый день повышают тарифы, загоняют его в петлю, приводят его на край бедности и даже за нее, опрокидывают его навзничь. С другой стороны олигархи — за время кризиса число наших миллиардеров увеличилось вдвое. Идет бессовестное, откровенное ограбление страны и народа, и в народе назревают протест, ненависть, буйство. И власть находится на стороне миллиардеров, не на стороне народа. И это одна из самых опасных трещин, она сейчас наполняется вот этими газами, вот этой ударной волной. Здесь могут сработать террористические надежды и террористические концепции.
Вторая зона большого напряжения — это наши межнациональные отношения. Не секрет, что в либеральных кругах на протяжении последних двух лет открыто обсуждается проблема Кавказа, ставится вопрос о том, что Кавказ не нужен России, Кавказ дотационный, Кавказ криминальный, Кавказ террористический. Они устраивают «круглые столы», принуждают Россию сбросить Кавказ, по существу принуждают отказаться от остатков имперскости, понимая прекрасно, что сброс Кавказа повлечет за собой сброс Поволжья, сброс Поволжья повлечет за собой сброс Урала, Сибири и Приморья. Вот это вторая трещина, куда бьет эта террористическая волна.
Третий очень напряженный момент. Мы прекрасно помним, что было во время взрывов домов в Москве в 1999 году, что было во время террористического акта в Беслане в 2004 году. И то и другое старались повесить на власть. Были инсинуации, говорившие о том, что взрывы в Москве чуть ли не дело рук власти, которая таким образом пыталась реализовать концепцию преемника, сменить Ельцина на Путина. Мы прекрасно помним, как раздавались голоса, утверждавшие, будто повинными в беслановском теракте опять же являются силовики, власть. Это они не вели переговоры должным образом. Это они нажали первыми на спусковой крючок. Это роковой выстрел огнемета по существу и поднял на дыбы всю школу. Надо понимать, что эта опасность существует — еще большая дискредитация власти, еще большее отдаление власти от общества. Надо понимать, что мы живем в условиях тотальной демобилизации. Общество развинчено, общество не собрано. Оно разъединено, оно не консолидировано. Все против всех. Власть отдельно. Бушуют страсти. Бушуют ставки на самые низменные инстинкты, на потребление, на наслаждение. Общество усыплено.
Оно не проснулось даже во время этого
страшного пожара в ночном клубе «Хромая лошадь» в 2009 году. Общество продолжает оставаться демобилизованным, и вся система воздействия на общество продолжает держать его в состоянии тотальной демобилизации. Мы должны понимать, что в этих условиях, в условиях непрерывной перестройки, которая длится с 1985 года, непрерывного реформирования мы
уже потеряли госбезопасность. У нас нет нормальной госбезопасности.
Разгром КГБ, бесконечные реформы силовых структур во время президентства Ельцина ослабили их настолько, что эти силы находятся абсолютно не на должном уровне. На глазах у нас добили армию, сейчас Россия находится без армии. У нас нет Вооруженных сил во всем объеме этого понятия. Какой-нибудь отряд спецназа грузинского может перейти границу, прийти в Москву и захватить в плен министра обороны Сердюкова. Более того, разрушается и система Главного разведывательного управления (ГРУ). Именно она, эта военная стратегическая разведка, ведет разведывательную работу на Кавказе в бандформированиях. И она сейчас резко ослаблена. Поэтому предстоящий разгром МВД лишит нас окончательно всех институтов власти и общество окажется обезоруженным перед лицом всякой угрозы, в том числе и террористических угроз.
Понятно, что в Москве существует разветвленное подполье чеченских боевиков. Об этом говорили еще в 2002 году после теракта на Дубровке, в котором видны были следы этого подполья. Такого рода взрывы не готовятся на Кавказе. Эти взрывные устройства создаются в Москве, взрыв-заряды начиняются гайками и гвоздями здесь. Существуют базы, на которых скрываются будущие смертники. Я не исключаю, что эти смертники готовятся не в горах, а где-нибудь здесь поблизости, в Москве. Им показывают маршруты, их возят в метро, создают синхронность этих взрывов. Поэтому такое подполье —это реальность. И смешно, просто смешно, что борьба с терроризмом, которую устроили в последние годы, выливается в охоту за русскими патриотами, запрещают их книги, когда запрещают их выступления, издания. Главный враг страны в этом разветвленном подполье, главная черта экстремизма проходит здесь, а не в писаниях наших русских фантазеров и выходках, отвратительных, но выходках скинхедов.
Страна должна быть мобилизована. Если невозможна мобилизация, России не будет. Если мы сейчас решим, что мобилизации не будет, то всем надо или вешаться или самим все это взрывать. Мобилизация насущна.
Конечно, я с восхищением слежу за появлением в местах взрывов президента, за высказываниями премьера. Особенно за Юрием Михайловичем Лужковым, который с утра, как только произошел взрыв, уже там, он руководит эвакуацией бесконечно. Но Москва при попустительстве властей набита этими гигантскими диаспорами, которые не контролируются этими властями. В Москве 30 процентов коренных жителей, русских. Диаспоры являются закрытыми, закупоренными сосудами, куда не проникает ни луч света, ни взгляд оперативника. Я думаю, что на Черкизовском рынке, в Черкизоне, который имел подземные этажи, подземелья, можно было собрать ядерную бомбу, и никто бы не пикнул. В результате из этого Черкизона вылетел золотой дворец одного из его владельцев, Тельмана
Исмаилова, который прогрохотал, просверкал над нищей бедной Россией и утвердился в Анталье. А что там внутри этих подземелий, что там делают диггеры, не нашли ли они там термоядерного устройства?
Я думаю, что по законам террористических актов, а здесь действуют не дилетанты, не какие-нибудь там скинхеды, которые шутиху запустили в окно какого-то ненавистного им арабского студента, здесь действуют абсолютные профессионалы, работающие «по классике». Эта классика прописывается и усложняется каждый день. Обычно эта классика такова: сначала гремит взрыв, через некоторое время (примерно через 40 минут, как сегодня в метро) гремит второй взрыв. Возникает волна паники, волна негодования, тоски. Она взбухает, как пузырь, проходит пик свой, проходит фазу острейшую, потом начинает спадать, воля начинает затихать. Средства массовой информации обычно замыливают это все, они сводят на нет этот психологический шок, и, видимо, правильно делают. Когда эта кривая достигает каких-то средних параметров, звучит следующий удар.
Мы должны ожидать следующей террористической атаки. Не увеличивая досмотр транспорта, не ставя еще одну сотовую камеру, не вывозя пуделей, которые будут обнюхивать каждого пассажира и вынюхивать проводки пенопласта, которым обматывают себя женщины. Должен быть нанесен удар по подполью, по чеченскому террористическому подполью —это раз. Во-вторых и во-первых, власть в лице президента, премьера должна наконец обратиться к народу с государственной философией. Власть должна рассказать, что такое наше государство сегодня, что власть намерена сделать, чтобы спасти Россию от катастрофы, потому что мы живем в катастрофическое время, а не ограничиваться пиар-кампаниями, непрерывными упоминаниями о правовом государстве, о необходимости улучшить пенитенциарную систему, надеть на жуликов, не знаю, очередные браслеты электронные. Мы живем в стране, где власть молчит. Власть идет путем пиара, непрерывного пиара вместо того, чтобы именно в этот час обратиться к нации с ясными, отчетливыми словами, как в свое время крупные политические лидеры обращались к стране.
Мобилизация необходима. Американцы, которые потерпели удар 11 сентября 2001 года, после этого мобилизовались. Они кончили разговаривать о правах человека, они резко сократили внутреннюю свободу, а главное — они извлекли из этого гигантский геополитический урок. Они лишились двух
небоскребов на Манхэттене, но завоевали Ирак. Они ведут войну в Афганистане. И не нужно, понимаете, радовать себя количеством их потерь, говорить, что они увязли в бесконечности. Они с этим покончат, они пристегнут к своей империи эти два мучительных и очень важных для них района мира.
Я думаю, что эти два сегодняшних теракта, демобилизация которых произойдет, она должна повлечь за собой глубинные перемены в нашем социуме. То есть та модернизация, которую мы затеваем и которую предлагают нам провести в бархатном режиме, при непрерывных салютах, пирах, юбилеях и гедонизме, чем наслаждаются в обществе, — эта модернизация невозможна. Мне кажется, что власть должна начать реальную, не блефовую модернизацию в условиях жесточайшей мобилизации нации.
После Беслана Путин один раз произнес слово «мобилизация». Я помню это, он произнес слово «мобилизация» и это слово ошпарило меня: ну, наконец будет мобилизация. После этого он ни разу об этом не сказал. То есть он однажды воскликнул: «Мобилизация!» — а потом чего-то испугался, и
опять все ушло в песок. Самым крупным терактом является последний теракт. Вот сегодняшний теракт, он последний, потому что мы его помним, он жжет, мы будем хоронить завтра наших близких. Он и есть самый крупный и по масштабам теракт.
По существу, мы провели две контртеррористические операции, две войны с террористами, когда были задействованы армии. Я как писатель был на этих двух войнах. Я написал роман «Господин Гексоген», который рассказывает о взрывах домов в Москве. Кстати, эти теракты сегодняшние были проведены с помощью гексогена нашего родного, знакомого господина Гексогена.
Я помню, как начиналась первая чеченская кампания, как ее готовили. Когда Джохар Дудаев, по существу, объявил России войну, тогда чеченское общество было расколото, в нем была оппозиция Дудаеву, к лету 1994-го она оформилась во Временный совет Чеченской республики (ВСЧР). И операцию по свержению Дудаева готовил кто? Готовила госбезопасность. Ее готовил фээсбэшник Севастьянов, в то время начальник московского управления ФСК. Севастьянов — это гражданское лицо, ни черта не понимает в оперативных мероприятиях, это был абсолютно лютый либерал, которого вбросили в систему московской госбезопасности, чтобы окончательно ее расплавить и расплющить. Севастьянов готовил, по согласованию с ВСЧР, как бы группы вторжения. Он завербовал, как это сделал Гайдар в 1993 году, танкистов, наемников в наших подмосковных танковых дивизиях. Наемники были переброшены в Чечню, им дали танки. Эти танки в конце ноября 1994 года вошли в Грозный и были немедленно там перебиты и сожжены.
Наемники, захваченные в плен, жалкие, униженные, были продемонстрированы чеченцами, как военный трофей. И среди этих пленных наемников, напомню, оказалось несколько тех, кто в свое время покусился на гайдаровские деньги и стрелял по Дому Советов. То есть странным образом оказалось, что между танковыми выстрелами по Дому Советов, когда рушилась реально русская государственность, и вот этими пленниками-танкистами на фоне разгромленных, сожженных боевых машин есть какая-то тайная связь.
И после этого общество чеченское очень быстро консолидировалось. Дудаев абсолютно овладел умами. И федеральным войскам пришлось штурмовать Грозный через два месяца, в новогоднюю ночь, с одним, как говорил в свое время Павел Грачев, полком десантным. Я помню эту жуткую ночь. Я помню, как в эту ночь наши либералы показывали свою вечеринку в Доме литераторов, рассказывали какие-то еврейские анекдоты, ликовали, кривлялись. В эту ночь уже гибла Майкопская мотострелковая бригада, которую затянули вглубь Грозного, затворили за ней ворота и спокойно расстреливали из окружающих домов гранатометами. Пылали танки, пылали
грузовики, снаряды людей разрывали на части. Вот эта Майкопская бригада трагическая чем-то напоминала Тихоокеанскую эскадру адмирала Рождественского, которую японцы уничтожили у Цусимы в свое время дотла. Из героической Майкопской бригады, сгоревшей на улицах, где горели новогодние елки, уцелела небольшая горстка людей. Командир роты укрылся в привокзальном здании, собрал остатки разгромленной бригады и держал оборону площади у вокзала, этого плацдарма крохотного, до подхода морских пехотинцев.
Когда я приехал в Грозный, за рекой Сунжей еще шли бои. Из его уст я слышал рассказы об этой трагедии. А потом мы шли вместе с ним под прикрытием снайперов через Сунжу и там, на улицах, продолжали лежать трупы, грохотали выстрелы и шел такой чадный дым от этого страшного пожарища. Грозный напоминал Вуковар, о котором я рассказывал. Там не было ни одного целого дома, там деревья поднимали в небо свои трагические разломанные ветки, и все кричало, орало о кошмаре этой войны.
Тогда начались теракты. Эти теракты были специфическими. Мы помним террористический акт в Буденновске, когда была захвачена больница и роженицы, в качестве «живого щита» выставленные в окна, махали полотенцами, умоляли о спасении. И наш спецназ ворвался на первый этаж и уже шел на второй, чтобы уничтожить террористов, как это делают израильтяне, как это делают американцы, — террористы должны быть уничтожены, никаких переговоров. Но господин Черномырдин, как я уже рассказывал, своими переговорами с Басаевым прекратил этот штурм и позволил террористам уйти.
Эти теракты стали множиться, как жуткая кровавая погань, во всей России. Мы прекрасно помним события 1996 года в селе Первомайском, где позволили окопаться боевикам Радуева после того, как они пытались захватить военный аэродром в Кизляре. Мы помним этот кошмар и этот позор, когда Ельцин на Ивановской площади Кремля в собрании журналистов, фигляря, кривляясь — то ли он был пьян, то ли обезумел, —
рассказывал нам, какая там, в Первомайском, прекрасная обстановка и как 38 снайперов держат под прицелами всех этих террористов радуевских. А потом, когда террористы ушли, нам заявили, что они ушли по одной причине: потому что сняли обувь и босиком по снегу убежали от тяжеловесных наших солдат. Когда наши части окровавленные выдавили чеченцев из Грозного и погнали в горы добивать там, Черномырдин отдал
приказ об остановке наступления — знаменитое перемирие Черномырдина. Вот как вела себя наша государственная власть, так вела себя и пресса.
Надо вспомнить, как вели себя либеральные СМИ, когда в руках либералов были два главных канала: ОРТ (первый канал) и НТВ, принадлежащие олигархическим структурам. Телевидение своими кинескопами уничтожало нашу несчастную армию сильнее, чем это делали чеченские гранатометы.
Я помню эти репортажи. Помню журналистку Елену Масюк, которая пробиралась на тайные стоянки боевиков, якобы к «чеченским повстанцам». Показывали этих героических бородатых людей, рослых, с белозубыми улыбками, и в этих же репортажах показывали наших пареньков в изношенной обуви, согбенных, которые мерзли на ветру, жалкие, несчастные
и беспомощные. СМИ были на стороне террористов. Слава Богу, что сегодня наши пресса и телевидение не воспевают шахидок.
Средства массовой информации всегда в теракте, с точки зрения террористов, являются главным фактором. СМИ должны оповестить мир о теракте. СМИ, если возможно, должны показать героизм подвига шахида. СМИ должны деморализовать объекты, по которым наносятся теракты. И вся первая чеченская кампания была наполнена вот этим предательством, когда целый класс, вся четвертая власть предала свою армию, свою родину. Недаром эта война окончилась миром в Хасавюрте, унизительными Хасавюртовскими соглашениями, которые подписал Александр Лебедь, на мой взгляд, повторяю, тоже предатель, который изменил присяге, который предал советскую власть, перешел на сторону Ельцина и достиг потом
высочайших успехов.
Два эпизода, которые, может быть, искупают своей символикой этот кошмар первой чеченской войны. Я не забуду, как ехал по Грозному — это был конец февраля, холод, мороз, тяжелая гнусная слякоть, все было закопчено, — и вдруг увидел перед собой пылающий факел, огромный газовый факел. Видимо, снаряд перебил газопровод, вырвал трубу из земли и загорелся факел. Все кругом освещало это бушующее алое, прозрачное пламя, зарево. И холодный воздух был наполнен этим жаром, этим подземным кипятком.
Недалеко от этого факела росла вишня. Видимо, оказавшись в этом тепле, в этом трагическом тепле, она зацвела. Я не забуду эту мистику, мистику мертвого страшного Грозного с разгромленными деревами, с убитыми, с разрушенными строениями, этот красный какой-то дьявольский факел, и в этом дьявольском огне нежнейшее цветущее дерево, которое расцвело не по времени, не к месту.
Также, казалось бы, не ко времени, не к месту расцвел русский подвиг на этой войне, на этой войне случилось чудо, появился первый русский святой этой войны, святой вот этого проклятого, не святого, нашего дьявольского времени —Евгений Родионов. Я уже немного рассказывал о нем. Солдатик, который был захвачен в плен сильными, крепкими боевиками, воспетыми нашими либералами. Ему было предложено снять нательный крест и принять ислам, отказаться от армии. Он не отказался ни от армии, ни от родины, ни от православия. Ему отрезали голову и на его теле, на его обезглавленной шее остался серебряный крестик, по которому мать его, Любовь Васильевна Родионова, и опознала. Любовь Васильевна отправилась одна в Чечню на поиски сына, ей не помогали ни армейцы, ни ФСБ, ни власти. Она нашла место, где обезглавили сына. Она говорила с полевыми командирами, которые его обезглавили. Она выкупила у них тело сына — они позволили вырыть его — и перевезла к себе на родину. А потом второй раз вернулась в Чечню, отыскала голову и везла в поезде в сумке голову убитого сына, как голову Иоанна Крестителя.
Вот этот подвиг девятнадцатилетнего юноши, солдата, когда кругом была одна мерзость, одни предатели, одна беспомощность, искупает всю эту бездарно проведенную антитеррористическую операцию первой чеченской войны.
Я забыл сказать, что человеком, который снаряжал меня на эту первую чеченскую войну, давал протекцию, звонил, чтобы меня приняли десантники — меня посадили в конвой колонны, — открыли мне всю технологию войны, был Павел Яковлевич Поповских. Начальник разведки ВДВ, создатель знаменитого 5-го десантного полка специального назначения. Тот самый Павел Яковлевич Поповских, которого чуть позже обвинили в терроризме — убийстве журналиста Дмитрия Холодова, держали его на цепи два с гаком года, а потом его оправдали. То есть в самое горячее время, когда Поповских мог быть полезен на фронтах чеченской войны, его продержали в каталажке, в тюрьме, не найдя за ним никакой вины. Это, конечно, поразительно.
Вторая чеченская война, начавшаяся в сентябре 1999 года, была иной совершенно. Конечно, Хасавюртовские соглашения от 31 августа 1996 года (в результате которых из Чечни были выведены федеральные войска) не могли продолжаться долго: либо надо было отказываться от российских территорий и чеченская террористическая волна захлестнула бы все
сепаратистские регионы, либо сепаратистские бандформирования надо было добить, их надо было разгромить. И эта вторая война была путинская. Путин начинал ее как премьер, в каком-то смысле это был тест на его способность управлять государством. К этому времени была уничтожена монополия либеральных СМИ на освещение событий. Были разгромлены гнезда
либерализма на всех радиостанциях, на всех телевизионных каналах. Путин, по существу, сумел консолидировать остатки российской армии. Были созданы более-менее боеспособные подразделения и брошены в Чечню, на чеченский фронт.
Я помню три эпизода той войны, на которой я оказался. Помню бой за взятие города Аргун. Тогда десантный полк занял поле перед рекой Аргун, у самого города, и это поле десантники прозвали пластилином. Потому что операция проходила в конце осени — начале зимы и эти лессовые земли были, как жидкий пластилин: когда наступал на эту землю, ты медленно уходил в нее чуть ли не по пояс. И война велась вот в таких условиях. Я попал на передовую, в окоп, где сидел снайпер. Помню, как прорывался по этому полю наш танк, совершая броски. Он производил выстрелы, находясь в пределе досягаемости ответного гранатометного выстрела, после этого
срывался с места и мчался на другое место как угорелый, и от него оставалась гигантская черная рытвина. Он погружался в это пластилиновое поле вместе с катками. Я думал, что он совсем уйдет, как в болото, в топь, и лет через сто отыщется, скажут: вот этот странный загадочный предмет, на котором русские люди отстаивали свое государство. Над нами летали вертолеты, они тоже выбирали на противоположном берегу цели, замирали в воздухе, с них срывались черные гарпуны выстрелов, этих залпов, которые летели туда, в Аргун, и готовили плацдармы для прохождения нашей пехоты. Мне рассказывали десантники, что там, под Аргуном, когда часть разворачивалась по фронту, наши войска захватили у чеченцев самоходную артиллерийскую установку (САУ), новенькую, в масле, с заводскими номерами. Слава богу, что чеченцы не успели развернуть ее и направить залпы впритык по нашим танкам, по нашим частям. Кто дал чеченцам эту САУ? Кто их снаряжал? Кто их вооружал? Кто их снабжал информацией? Какое было кошмарное предательство, когда выходившие на операцию наши части попадали в засаду.
Другой запомнившийся мне эпизод. В конце декабря 1999-го началась еще одна, вторая операция по уничтожению группировки Басаева в Грозном. Опять над городом летали бомбардировщики, сбрасывали вакуумные бомбы. Высотные дома опять превращались в такие большие, плотно сжатые комки
бетона под воздействием этих вакуумных взрывов. Опять части с боями проходили каждый квартал, танки пробивали им коридоры, разрушали укрепрайоны. Были потери. И Владимир Булгаков, который командовал штурмом города, — замечательный, прекрасный русский генерал, который потом станет командующим Сибирским Дальневосточным военным
округом, — принял решение, а консультировал его начальник разведки.
Решение было таково: оставить коридор, «окно» в Грозном и оповестить Басаева, что город взят в кольцо, это кольцо будет сжиматься и выжигать их из каждой подворотни, но в этом кольце по небрежности или по нехватке войск на стыке полков осталась дыра, через которую Басаев может
уйти. Эта информация была доведена до Басаева. Басаев снарядил свой знаменитый выход. Они пошли ночью огромной колонной, везли с собой раненых, везли санки, на которых лежало оружие. Они двигались длинной вереницей, выходя из Грозного вдоль Сунжи. Они не знали, что этот проход был заминирован, покрыт лепестковыми минами, противопилотными минами, и что на стыке их ждали пулеметные расчеты, которые под перекрестным огнем готовили им смерть. И состоялось это побоище, побоище этого ледового похода басаевского. Когда они вышли на минное поле, они взрывались, они летели вверх тормашками, их гвоздили пулеметы, и они пробивались с огромными потерями. Именно там Басаев был
ранен в ноги, ему оторвало ногу на минном поле. Он проделал операцию, лишился ноги, но все-таки остался жив. Генерал Геннадий Трошев, когда командовал Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе, дал мне вертолет, и я пролетел над этим местом, над Сунжей. Это было незабываемое зрелище. Вдоль реки на протяжении нескольких километров валялся мусор, были разбросаны тряпки, одеяла, бинты, разгромленные сани, лежали трупы лицом вверх, которые не убирали, боялись, что мины еще не все подорвались. Было такое ощущение, что какой-то жуткий, страшный мусоровоз прошел вдоль Сунжи и с него валился вот этот кровавый мусор войны. Я пролетел над этим побоищем, которое потом легло в основу моего романа. Очень важно знать всем: разведчиком, который создал эту операцию, который обеспечивал этот выход басаевских головорезов, был не кто иной, как Владимир Васильевич Квачков. Он был разведчиком. Тот Квачков, которого тоже, подобно Поповских, обвинили в теракте — покушении на Чубайса, закупорили его. Суд присяжных трижды переиначился, в конце концов опять оправдал его. Однако совсем недавно герой чеченской кампании, спасший тысячи русских жизней, опять сел на скамью подсудимых по тому же делу, но и на этот раз, в августе 2010 года, коллегия присяжных вынесла Квачкову оправдательный приговор.
Вот как мы боремся с террористами. Поповских рассказывал мне, что их спецназ вплотную подходил к Масхадову, к дому, где находился Масхадов. Они слышали все разговоры, они могли из гранатомета забросать его. Им не давали приказ, им дали отбой: уйдите, оставьте Масхадова жить. Что это такое? Это борьба с терроризмом.
И третья операция, третий эпизод второй чеченской кампании, который меня поразил. Тогда уже Объединенной группировкой командовал Владимир Ильич Молтенской, блестящий генерал, сменивший на этом посту Геннадия Трошева, который возглавил Северо! Кавказский военный округ. И Молтенской пригласил меня участвовать в войсковой операции по
уничтожению Масхадова. Масхадов был неуловим. Масхадов перемещался, у него были явки, на одном месте дважды не ночевал, у него были осведомители, у него были прекрасные конспиративные квартиры. И у него, как говорили, был позывной, по-моему, этот позывной назывался «Мансур».
Вся радиоразведка, все службы электронной разведки прочесывали эфир, чтобы найти этот позывной. И вдруг обнаружили позывной в одном из районов Аргунского ущелья. Мы на вертолете полетели туда, приземлились на высокой горе. Солнце, текли ручьи, блестели горы Кавказского хребта. Бой уже начался. Мы вошли в кунг к командиру, генералу, который вел управление боем при помощи радиосредств. Он сначала был страшно недоволен появлением людей, не вполне понимая, кто к нему вошел, он находился в боевом азарте, ажиотаже. Потом увидел начальника, откозырнул. Начальник представил ему меня. И, о Боже, он кинулся ко мне, мы стали обниматься, потому что у него в кунге лежал несамый свежий, но недавний номер газеты «Завтра». Я думал: Боже мой, газету «Завтра» доставляют не просто на передовую, не просто в группировку войск, а даже в Аргунское ущелье, в командный кунг. Для меня это была похвала, мне это было очень лестно.
Вторая чеченская кампания прошла удачно. Последующие действия наших спецслужб по уничтожению Масхадова (убит в марте 2005 года в Толстом-юрте в результате спецоперации), Басаева (ликвидирован в июле 2006 года в Ингушетии), арабских наемников во главе с Хаттабом (уничтожен в марте 2002 года в результате секретной операции спецслужб), Зелимхана Яндарбиева (убит в феврале 2004 года в арабском эмирате Катар в результате, предположительно, операции российских спецслужб), завершились успешно. Это была тяжелая, сильная и мощная работа. С ней можно было поздравить органы безопасности и их бывшего офицера Владимира Путина.
И эта террористическая война на какое-то время утихла. После Беслана мы не слышали о взрывах и почему-то они стали забываться. Наступила пора какой-то тишины. Но подрыв поезда «Невский экспресс» в ноябре 2009 года, взрывы в метро в марте 2010 года показывают, что террористическая война возобновилась. Она возобновилась, по-видимому, потому, что началась новая волна финансирования террористических структур, пришли туда новые большие деньги, появились новые организаторы. И сила этой кампании террористической будет только нарастать. Мы должны понимать, что идет война. Не идет «Евровидение», не идут Параолимпийские игры, не идет подготовка Сочи к замечательной Олимпиаде, где мы наверняка займем
победное шестое место, а идет война, идет жесточайшая война. Она идет на Кавказе прежде всего. В этой войне участвуют подразделения наших федеральных войск. В этой войне участвуют подразделения ингушских и чеченских сил МВД, которые наряду с нами несут потери. Мы не должны отделять чеченцев от других народов России, не мазать всех единой кровью, потому что Саид Бурятский, исламский экстремист, идеолог вооруженного террористического подполья на Северном Кавказе, был наполовину русским человеком.
Эта война проходит по столице России. Мы находимся в состоянии войны. И когда народ находится в состоянии войны, к нему обращаются со словами «братья и сестры», а не со словами «дорогие россияне». Мы должны, повторяю, услышать от властей концепцию, с помощью которой мы победим
эту войну, концепцию нашего развития, которая переведет нашу страну с уровня смерти (а мы находимся сейчас на уровне смерти и террористические атаки проводят кровавую черту этого уровня) на уровень жизни, на уровень бессмертия. В этом философия страны. В этом философия развития. В этом философия русской государственности.
Если, допустим, президент Дмитрий Медведев выйдет с таким, как обычно, лицом, пылким, пламенным, с легким подрагиванием щек и скажет: братья и сестры, надо усилить контроль за метрополитеном и я обещаю вам вложить деньги в создание новых следящих камер, — это будет профанация.
Президент должен сказать: жизнь страны, граждане, в ваших руках. Вас все эти годы насиловали. Вас отлучали от власти. Вас превратили в бедняков. У вас отняли индустрию. У вас отняли органы безопасности. Вам талдычили, что вы — народ-пораженец, что вы — народ-раб, что русская история — это тупик истории. Он должен сказать, что все это ложь: вы —самый светлый, сильный и прекрасный народ. Вас мучили телевидение и информационные потоки, внушая вам дикие комплексы неполноценности. Вы—народ-победитель. Вы победили в 1945 году, вы победите и в 2012 году.
Не надо бороться с бумажными плакатами, на которых изображен Сталин, не в этом смысл. Власть может победить эти плакаты. Пусть власть победит терроризм, как его победил Сталин. Пусть покажут завтра же по всем программам фильм «Ликвидация» — как это сделал Жуков в сталинские времена, как были разгромлены бандформирования в Одессе, а они были более страшными и сильными, чем сегодняшнее чеченское подполье. Или же, если этого не будет, можно сказать, что чеченский и вообще кавказский терроризм — это грибница, которая пронизывает все структуры власти. Ведь там, на Кавказе, чеченские террористы или ингушские террористы странным образом слились с криминалитетом местным, они странным образом слились с элитами, они странным образом слились с местным бизнесом. А местный бизнес слился с московским бизнесом. А внутримосковские конфликты иногда решаются с помощью терактов. Пусть нам распутают этот пластилиновый узел, в котором все слиплось (красное, зеленое, белое). Пусть
нам это объяснят, а не обещают нам в очередной раз за каждым гражданином поставить овчарку, вынюхивающую гексоген.
Мобилизация — это, конечно, не одноразовое заявление Путина или Медведева. Народ должен воскреснуть из того праха, в который его опустили и держат на протяжении двадцати лет. Русский народ способен встать и сказать: да, я живой, я великий, я победитель. Мобилизовывать нужно демобилизованный народ. Мобилизовывать нужно демобилизованное общество. Действительно, что значит нравственность? Не просто не укради, а
пожертвуй собой за родину, спаси ближнего, соверши нравственно-религиозный подвиг — вот что такое мобилизация. Все это входит в концепцию мобилизации. Это не значит, что нужно военкоматы привести в порядок и ловить призывников на улицах. Я говорю о нравственной, моральной, высшей мобилизации, которая достигается путем воздействия на народ, повторяю, самыми сложными и возвышенными технологиями, в
том числе и религиозными, и только в результате этого народ одержит победу.
В свое время советский режим, с одной стороны, включал в себя силовое подавление всякого мятежа и терроризма, когда чеченцы Сталиным были выселены в Казахстан (правильно или неправильно, это другое дело), а с другой стороны — сам строй гармонизировал отношения между народами. Ставка советского строя была на создание человеческого братства. И это братство достигалось не телепередачами, оно достигалось общим делом. Чеченцы были вовлечены в общесоветское дело. Они трудились по всей стране. Это были работяги, которые находились в живом рабочем общении с русскими людьми, с другими народами Советского Союза. Наше общенациональное братство зиждилось на том, что мы все вместе создавали звездолеты, все вместе мы создавали научные школы, все вместе мы выиграли самую страшную в мире войну и дорожили этим братством, как самым священным достоянием. Нас перессорили специально в период перестройки для того, чтобы сломать вот этот имперский контекст. Была целая технология создания так называемых народных фронтов, которые разбивали вдребезги вот этот огромный монолит советского, братского
строя. Вот что было сделано.
Мы говорим о мобилизации и видим, что сейчас делают с лучшими из нас, а я по-прежнему считаю, что офицеры — это лучшие из нас, это цвет нации. Если офицеры деградировали, то как же деградировали тогда мы, до какой степени? И этот лучший класс, эту лучшую касту вышвыривают на улицу. Это реформа министра обороны Сердюкова цвет нашей нации вышвыривает, как скотину, на улицу. Какая же это мобилизация? Этим самым мы плодим недовольство, разочарование, апатию и пессимизм, когда лучшие из нас оказываются в состоянии худших из нас.
