Author: Олег Павлов
Title: ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБРАЗОВАНЦЫ
No: 7(25)
Date: 15-07-99

     
     В книжном приложении "Независимой газеты" опубликованы рассуждения Владимира Березина под названием "Раб есть вещь", обязанные по профилю этого приложения быть рецензией на "Степную книгу" Олега Павлова. Но вместо того, чтоб разобрать книжную новинку, рецензент взялся открыть святая святых её автора, вообще не касаясь собственно сюжетов и содержания рассказов "Степной книги". И вот оказалось, на этот раз, что не книгой одной стало в литературе больше, а есть некто, пишущий и пишущий о рабах, в ком утрачено "человеческое начало", и вот уж братство людей в их тяготах и лишениях оказывается "армейским рабством", а жизнь людская, где есть страдание, но есть и преодоление, оказывается рабской нежитью.
     Березин рассуждает красиво, внешне мужественно, да вот всё же малодушно и без всякого смысла. Утратить человеческое начало может только труп человека. Если хочешь мыслить абстрактно, то мышление это никак нельзя применять в разговорах о человеке, психология которого, пускай даже это психология раба, имеет всегда реальное наполнение. Да и что-то утверждая, потрудись предъявить доказательства. Раз заявляешь, что написано о рабах, то предъяви рабов. Раз заявляешь об утрате человеческого начала, то предъяви, где и как это у автора показано или хоть сказано.
     И как обрыдли рассуждения о том, что кто-то пишет на "армейскую тему"! У нас, заводя все эти обязательные литературные разговоры о "темах", давно не утруждают себя уже ответами на вопросы. Называя громко ту или другую "тему", только и обнаруживают сам жизненный материал произведений — именно не вымышленных на какую-то тему, а жизненных. Но тема — это совокупный смысл литературного произведения, нравственный его императив, если сказать ещё ответственней. Так рассказы Варлама Шаламова, написанные по расхожему мнению на "лагерную тему", воплощают всякий раз острейшие нравственные темы и менее всего являются однообразным воплощением материала, нескончаемым физиологическим очерком о пребывании человека за колючей проволокой. Но вопросы бытия человеческого, вопросы нравственные и оказались для понимания большинства наших зоилов чем-то несущественным или несуществующим — модно рассуждать о "харизме", "стиле" и прочей галантерейной мишуре, красуясь своей интеллектуальностью. У Владимира Березина венчает такие рассуждения пассаж, которым, наверное, он более всего и гордится:
     "Харизматичность Павлова очевидна, она в языке, тяготеющем к русскому классику, отказавшемуся от ордена Андрея Первозванного, к уходящей традиции русской культуры, где на престоле сидит писатель-учитель".
     И вот апофеоз, уж простите, скудоумия фигуристых абстрактных схем: да разве в искусстве, как и в науке, бывают несовременные открытия? Возможен ли такой абсурд, чтоб существующий в реальном времени художник принадлежал "уходящей традиции"? Что-то уходит или отмирает только тогда, когда лишается в реальном времени своего продолжения. Но если признается принадлежность реально существующего художника пусть хоть и к этой вымороченной рецензентом "традиции учительства", то она тем более не уходит, не умирает — тогда уж доказывается её насущность, современность, а не обратное. И разве Солженицын выдумал какой-то особый язык, который бы не был просто русским языком, тяготеть к которому дано от рождения каждому русскому, в том числе и самому Солженицыну? Можно, конечно, попытаться скопировать особенности художественного построения речи — языковой код Солженицына, но для чего? кому это надо? Ну если только азартному какому-нибудь мистификатору, хоть и тогда получится пародия: если ещё возможно собезьянничать стиль, то скопировать духовное содержание нельзя. Потому что духовность прозы — это вовсе не совокупность каких бы то ни было приёмов, а труд всегда единственной и всегда неповторимой человеческой души.
     Вот тебе и проявление наглядное рабской психологии с ярко выраженным человеческим началом. Ну как ведь понять и принять чужую свободу; как отпустить на свободу душеньку каждого и каждому позволить быть самобытным, даже русским? Тогда-то и начинают дружно лепить "последыша", чтобы только убить эту искренность, поставить под сомнение эту творческую свободу.
     А как иначе понять: зачем тогда браться писать о том, что прочитано без вдохновения, а в иных случаях даже с показным отвращением — по долгу службы? или же вдохновляет писать собственный эгоизм, собственная ущербность? В своей якобы рецензии на "Степную книгу" Владимир Березин муссирует уже и тему моей биографии. Намекает, что слишком она картинная, литературная, словно бы тоже взятая у кого-то взаймы. Но своей биографии я не выдумал. И когда ходил по своим путям, то вовсе не смотрелся в зеркальце, какой будет выглядеть в будущем моя физиономия "писателя-учителя", впечатляющей или нет, я ведь не знал даже, куда они заведут.
     Ну, а чего жаждала Наталья Иванова, навешивая ярлык аж "эпигона великой русской прозы"? А что за раздвоение личности постигло Андрея Немзера, когда одно время было ему "видно ученическую оглядку то на Гоголя, то на Платонова, то на Замятина", ну а через год-другой — нате же! — "временами кажется, что читаешь пародию на позднего Солженицына" (весьма сведущ — вот покрасовался между прочим, что умеет отличать даже "раннего" от "позднего"). Отчего критику Павлу Басинскому куда проще одно целое и жизненное усложнять до такой вот химической формулы, будто и важно доказать, что именно одного-то этого целого и самобытного нет как нет, а есть: "...образ "мирового неуюта", что косвенным образом роднит его с Леонидом Андреевым и самым прямым — с Платоновым и Шаламовым. Отчасти — с шестидесятнической прозой XIX века (Слепцов, Левитов, Решетников, Ник. Успенский) <...> Заметна также горьковская традиция, может, бессознательная" (уф, ну синильная кислота). Или что не давало покоя Никите Елисееву, явившему на свет ещё более абсурдную формулу — "соединил метафизичность Камю с неистовой социальностью Дёблина и языковыми уродствами Платонова" (высокомерие образованцев не ведает стыда и не ёкнет бумажно-важная "совесть литературно образованного человека", чем и кичится Елисеев чуть не в каждой своей статье, видя вокруг себя даже в творческих людях то "смердяковых", то "недоучек", коим он заочно дарует знание произведений Камю и Дёблина, да вот только для того, чтоб поставить собственноручно двоечку за "практическую работу")... Тот же Елисеев старается — и приписывает мою прозу уже к "мёртвой традиции". Даже каждую будущую книгу, ещё не читая, заранее умертвил, но осознаёт ли со всей ясностью литературно образованный человек, какой нешуточной низостью, цинизмом, взаправдашней мертвечиной просвечивают здесь его высокомерные эгоистические словеса? У него, у Елисеева, всё на отлично и есть ему смысл жить, статейки свои писать и даже премии за них получать, а моей-то жизни отказывает он в смысле, здесь я для него уже даже и не заурядный сочинитель, которого он выбранил за очередной роман, а почти и недочеловек, недостойное будущего существо. И вот один человек вдруг берёт себе право вычеркнуть другого человека из литературы, из реальности. Но это и начинается — вычеркивание из жизни...
     Но только голые они давно в своём жульничестве — срам-то нечем прикрыть. Ведь разбираться, судиться между собой обязаны бы сами заявители — это они ж своими заявлениями один другому перечат и компетентность друг друга как раз публично ставят под сомнение. Но ведь не слышно, чтоб судились за истину, отстаивали свои взаимоисключающие мнения так же пристрастно да веско, как заявляют на публику все эти иезуитские "формулы творчества". Потому не слышно — что все подобные веские заявления имеют поспудно одну и ту же цель и собирались здесь в поход, увы, не за истиной.