Author: Владимир Личутин
Title: БЕЗ ИСТОРИИ НЕТ НАЦИИ (Беседует Николай Горбачев)
No: 7(25)
Date: 15-07-99

     
     Владимир ЛИЧУТИН. Рад поговорить с тобой. Кстати, статью, которую десять лет назад заказал и опубликовал твой журнал “Встреча”, сегодня перепечатало другое издание. Значит, мы делали хорошее дело.
     Николай ГОРБАЧЕВ. Надо сказать, что речь идет о статье “Легенда о старом пожарном сарае”. Объяснил бы вкратце для читателей, о чем ты тогда вел речь.
     В.Л. Речь шла о культуре элитарной и народной. Я говорил о том, что народная культура выше элитарной, идеологической культуры, которая навязывается, внедряется в народ извне. Народная культура сочиняется внутри него, в его праздненстве, и, что важно, в этом принимают участие все.
     Я выступал против идеологической опеки, которая царствовала в те времена. То есть, тогда всегда присутствовал государственный цензор, который разрабатывал идеологемы. И постепенно так получалось, что народ перестал участвовать в создании своей культуры. Он не живет в праздненстве, в своем ритме, отчужденный от земли, он и не может культуру сочинять и пестовать ее. Для этого необходим свой настоящий дом, родовой дом, родовое поле, когда всё пространство как бы подчинено его воле, его духу. Народная культура создается методом накопления и статистики, методом созерцания. Элитарная культура создается эмоциональной вспышкой, народная — созерцанием.
     Знание природы накапливается от поколения к поколению. Какой-то образ накладывается на другой, и создается свод правил поклонения природе и понимания её. Человек искренний живет не во вражде с природой, а в союзе с ней, входит в соподчинение.
     А государственная идеология гласит, что человек — царь природы (помнишь это мичуринское выражение: мы не можем ждать милостей от природы, взять их — наша задача). Вот смысл элитарной культуры: человек — центр вселенной, ему все подчиняется. А в народной культуре еще от язычества только поклонение природе: “мать сыра земля”, “пришел из земли и уйдешь в землю”... Под давлением цивилизации с приходом машин народная культура стала замирать, отступать. Ведь стоило человеку сесть за трактор — и он отделился от земли. В этом и парадоксальность взаимоотношений народной культуры и прогресса. Когда человек шел за сохою — босой или в лаптях — он ощущал землю, каждый ком ее, чувствовал ее взглядом, он слышал ее запахи. Технический же прогресс не только сочиняет новые формы быта, но и отдаляет человека от культуры. Запах соляра отбивает запах земли и берез.
     Народная культура созидается не только с помощью языка, это симбиоз этики и эстетики. А в этику входит все. Например, как человек готовил стол, рубил избу, обставлял ее. Как относился к миру окружающему, к дорожке, начинающейся в лесу, к самому лесу.
     Этика — часть свода культуры. Смотрели в небеса, любовались, и эти небеса вливались в душу как горние высоты.
     У крестьянина взгляд от земли, но впоследствии, с приходом атеизма, горние высоты были разрушены, стали лишь обиталищем туч и солнца. Вот светит солнце, вдруг — страшный взрыв, дребезжат стекла, потревожена рыба в реке, это пролетел реактивный самолет. То есть, обитель, которая должна жить по законам мира, разрушается, нарушается её гармония. А из мелочей складывался поведенческий свод.
     В той старой статье я задавался вопросом: нужен ли клуб деревне? Восставая против него, потому что он определенные клише внедрял в человеческое сознание. Кинофильмами, постановками, концертными группами. Она, элитарная культура, превращала человека в винтик, составную часть машины, — так я считал. Прошло десять лет. Что изменилось в моей позиции? Кажется, я был прав в основных мотивах. Но вот какой парадокс: вроде бы клуб как идеологическая составляющая был лишним на селе — так я считал. Но теперь, когда нищетою, которая хуже всякой тюрьмы, отстранили человека от человека, когда лишили праздника, и церковного, и государственного, и любого — нищий человек не умеет праздновать — я снова задумался о клубе. Потому что клуб, как церковь в былые времена, имел смысловое и магическое значение. Он был центром притяжения в деревне. А церковь была статической частью культурного свода в деревне. Но теперь-то ни церкви, ни клуба, образовалась пустота. Крестьянин пока вроде бы не тоскует в пустоте, но вспоминает время от времени: а ведь был же клуб, там показывали кино. Там были советские праздники, был центр притяжения и единения.
     И вот “демократия” так действует, что лишает человека опорных ключевых точек, где бы человек мог собраться в сходку, в дружину, и порадоваться, и погоревать. Она, “демократия”, перевесила на сто голов все коммунистические замашки. Не только лишила крестьянина всяких надежд и перспектив, но и возможности общения. А эту возможность и давал клуб.
     А уж о культуре не говорю.
     Народная культура сочиняется, когда человек свободен. Я не говорю о формах хозяйствования, это другой разговор. Он должен быть не просто на своем месте свободен, а вместе со своим миром должен обладать окраиной с небом, лесом, дорогами...
     Новый порядок хочет разорвать мир и общину в мифических индивидуалов. А в России крепость русской нации состояла в дружинности, в единении. Хотя бы потому, что Россия включала в себя северные просторы, где в суровых условиях ни одна нация не могла выжить. А дружинность, соборность, общинность позволяла чувствовать и волю соседа, и быть с ним плечом к плечу.
     Один из идеологов нового порядка — журналист Юрий Черниченко, лидер так называемой партии фермеров или как там её. Когда я говорю о русской деревне, я противоположен его замыслам: он хочет разъединить, растворить. Он хочет, чтобы кто-то один с помощью ростовщичества, кабацких махинаций подмял под себя крестьянство. Один-два, кучка, но он хочет резко разделить людей. Я же хочу мира и единения. Пусть будет лавочник в деревне, но главное, чтобы крестьянин жил на своей земле.
     Н.Г. Здесь, очевидно, начинается вопрос о частной собственности на землю?
     В.Л. Вот в том-то и зло, что в 80-е годы, в период реформации, нужна была не переделка идеологии, костяка, а нужно было заняться реформами в системе обслуживания и на селе. В то время деревня давно уже нуждалась в реформах.
     Н.Г. Но до революции крестьянин не владел землей.
     В.Л. Нет, часть земли он имел по грамотам. А часть — миром распределялась погодно. Но сейчас-то какое владение землей, в мертвеющей ситуации крестьянину землю нельзя давать, это смерть государству, смерть России. Пусть сто лет пройдет. И когда создадутся земельные банки, когда поймут, что крестьянин - соль земли, создатель культуры, что без него рушится государство, когда к нему будут относиться с нравственным пиететом, с нравственным чувством, когда будут созданы нормальные условия жизни, конечно, начнется какое-то деление их: один, более энергичный, станет крупным земледелом-латифундистом, потому что на своих гектарах ему будет тесно. Иначе будет духовное, нравственное неравенство, ибо уравниловка хуже смерти. Когда это станет возможным? Не знаю. Может, через 20, может, через 50 или 100 лет, но это будет необходимо.
     Н.Г. Так ты полагаешь, наши дети доживут до того дня, когда национальные интересы возобладают?
     В.Л. Знаю одно: мы сейчас стоим к этому рубежу гораздо ближе, чем в 70-80-е годы. Чтобы ускорить путь к цели, надо отказаться, во-первых, от интернационализма, как враждебной идеологии, античеловеческой. Несмотря на достаточно благополучную жизнь в ту пору, когда не нужно было думать о куске хлеба, мы как нация себя потеряли. Национальные чувства, которые вспыхивали язычками пламени то тут, то там, нещадно подавлялись, ярлыки национализма, шовинизма навешивались сразу же — нам, вспомним, даже запрещалось подписываться “русский писатель”. Я демонстративно подписывался “русский писатель”, это вычеркивали и вписывали “архангельский писатель”. Сегодня же здесь идет движение вперед, и очень обнадеживающе.
     Нужно раскачать национальные чувства. Для этого нужно иметь национальное правительство и телевидение, и тогда за полгода можно этого добиться.
     Можно построить доброе государство только на национальной почве. На интернационалистских принципах — только ростовщическое государство. Практика и показала, сколь слаба эта основа: в августе 1991 года ни один партийный функционер не встал на защиту здания райкома или обкома. Никто не встал с автоматом и не сказал: только через мой труп, никто не совершил поступка Альенде, который защищал свои идеалы.
     А ведь это было предательством народа.
     Н.Г. Скажи, пожалуйста, Владимир Владимирович, вот ты — выходец из села, всю жизнь пишешь о селе, ты — радетель за крестьян, составляющих фундамент нравственности русского народа. А вот партия, защищающая интересы крестьян — аграрная партия. Интересно, ты сотрудничаешь с ней?
     В.Л. Никогда не сотрудничал. Я ни в одной партии не был никогда.
     Нынешние функционеры оппозиции вышли, как я понимаю, из низов, поэтому менее образованы. Кстати, не знаю ни одного известного оппозиционера, который бы призвал к сотрудничеству русских писателей. А вот власти сотрудничают даже с третьестепенными какими-то демократического толка литераторами типа Аллы Гербер и тянут их везде. Они тянут в свои ряды любой ствол, любое ружье, будь оно хоть из прошлого века. А вот наши патриотические лидеры сторонятся нас. Не поддерживают. Я не слышал, например, чтобы Зюганов сказал: Проханов — наш лучший писатель-баталист.
     Н.Г. Проханов, кстати, один из первых и незаменимых помощников Зюганова.
     В.Л. Это так. Но тем более, он должен оглашать, что он работает с лучшим из писателей. Должен же он впрыскивать национальные чувства. И говорить, кто носитель их. Я же помню, как Лукьянова спросили: кого вы любите из писателей? Ответил: Евтушенко, Окуджаву, Ахмадулину. Вот ведь как: русский человек настолько отравлен ядом интернационализма, что ему и в голову не приходит, что есть другие писатели, другие чувствователи, носители национальной идеи, чувства. Надеюсь, этого недостатка лишен Зюганов.
     Н.Г. Дело, очевидно, не в интернационализме, а в известной степени невежества. Имя Евтушенко на поверхности, а вот имени Николая Ивановича Тряпкина, последнего русского классика в поэзии, которого мы недавно хоронили, он, наверное, и вовсе не знал.
     В.Л. Дело не в том, на поверхности или нет. Нет культурного слоя в человеке. Вот у Свиридова он был глубок, и Георгий Васильевич дружил с большими русскими писателями. Он не Евтушенко и Вознесенского любил, он их, наоборот, не терпел, а Распутина с Куняевым считал своими друзьями.
     Такому человеку не нужны лежащие на поверхности. Нужных его душе он сам отыщет неведомыми путями и возьмет к себе в поводыри. А эти многие политики, они и слова “русский” боятся. Боятся, что их за него будут шпынять.
     Почему народ не может до конца с ними сегодня слиться? Потому что он уже дважды обманут. Первый раз в 1917 году, второй раз в 1991-м. Выбили из одной колеи, перевели в новую. Народ методом перераспределения лишили всех богатств страны — это как? Раздали своим родственникам и знакомым, себя, естественно, не забыв. В течение полугода чиновничий аппарат овладел всеми богатствами страны... Гигантские суммы денег присвоили.
     Вот поэтому и хорошему человеку Зюганову не до конца верят. А вдруг третий раз это случится? Да еще никак не могут сформулировать платформу. Ясно и точно написать — построчно! — хотим сделать то, то, то... Государство Россия. Основной этнос — русские. Надо сделать социально справедливую республику. Что дальше? Внешняя торговля — государству. Все недра — народу. Какие-то такие вещи. Ведь если внешняя торговля в руках государства, то половины проблем не будет.
     Н.Г. При советской власти так было, но было ли очень богатым наше государство, а тем более мы — его граждане?
     В.Л. Если космос такой держали, такую науку, такую армию, значит были не бедными... Бабы говорят сейчас в деревне: слава Богу, хоть мы немного коммунизм прихватили при Брежневе! Не думали, а пожили. Действительно, если получали 80-100 рублей и при своем подворье могли кое-что продать на рынке, думали и дальше так жить. Сосед у меня в деревне откармливал бычков. Недавно он признался: у меня, говорит, на книжке было 45 тысяч рублей. Дом обычный, а зарабатывал “со своих ногтей”, как говорится, - работяга. А у меня, не последнего писателя, было всего восемь тысяч. Тоже, кстати говоря, “Жигули”. Народ забогател. Вот в чем провокационность. Предали в самый зажиточный момент.
     Н.Г. Скажи, пожалуйста: может быть дружба в литературе? Расскажи о своих друзьях, учителях.
     В.Л. Учителей-то у меня не было.
     Н.Г. Так не бывает. Как же так? Ты же писатель, учился на Высших .литературных курсах, наконец.
     В.Л. Не было. В силу моего такого характера противного. А так мы все учились у великой русской литературы. Были любимые писатели, это да. А учитель был один — народ. Я был с 19-20 лет каким-то антигосударственным человеком. Я этого не скрывал, высказывал это, но никогда бы не смог стать диссидентом, потому что Родина, Отечество — величайшие для меня понятия. Я был антисистемщиком, если говорить о той системе, которая существовала.
     Помню, в армии, когда кричали подъем, сосед соскакивает сверху, а он был черемис из Молдавии, и начинается у нас спор. Мы были два волчонка таких, огрызались все время партийцам, которых было много у нас, и вот пикировались, пока не прибегал командир взвода и нас не разгонял. Каждое утро!
     Я сызмальства был строптивый, волчонком и родился. Не было у меня учителей и не стало. Я люблю писателей, не буду их перечислять, их много. А впрочем: и Гоголь, и Достоевский, естественно, и Пушкин; из современных — Распутин, Абрамов, Носов, Белов, Лихоносов. Но сказать, чтобы они были моими учителями, не могу.
     А друзей не ищещь, они сами сыскиваются, неисповедимыми путями приходят друг к другу. Может, и далекий человек по мировоззрению, а прилипает к тебе, а другой — вроде близкий по мыслям и по чаяниям, а не склеивается. Их всегда мало, друзей, их единицы, но мне, я считаю, везет. И писатели есть друзья. Саша Проханов, замечательный писатель и человек сильной воли и трудолюбия. У него мужицкая закваска сильная. Он интеллигент, конечно, у него и уныние бывает, и скепсис, но по трудолюбию, по хватке он — русский землепроходец. Поставил идею, и с нее его не своротишь. Он поставил идею, что без своего государства русский народ посыпется, как песок из горсти. Он возвел эту идею в культ. Когда-то над ним издевались демократы новоявленные из пишущих, называя соловьем Генштаба и еще по-разному. Но что на самом деле? Хотели унизить, а на самом деле это была высшая похвала. Соловей государства? А его критики все — кукушки без гнезда и без таланта, мыкаются по белу свету, не зная, где прислонить себя. Ищут место, где жирно кормят и хмельно поят. А вот человек упорно пестует свою идею, помогает нам выбраться из этой юдоли, из этого бедствия. Писатель, который не сидит на месте, все время идет вперед — вот каков Проханов. Он все время обновляется, идет вперед, меняет кожу, предстает перед нами новым писателем по замыслу и исполнению своих чувств. В частности, он новым предстал перед нами, начиная с книг “Дворец”, “Охотники за караванами”, “Чеченский блюз”. Здесь он совсем иной писатель. И я уверен: он и еще переменится. Он как рыба — из стихии в стихию. Хорошая рыба, она должна менять стихию: из прохладной — в студеную, из озерной — в порывистую, горную стремнину. Ценная рыба не может жить в одной воде, ей надо менять её.
     Друг мой (ты тоже знаешь его) Володя Бондаренко — прекрасный критик, публицист, большого темперамента человек. Он тоже кладет живот свой на алтарь русского национального чувства. На моих глазах здорово вырос. Вот пример того, как появляются талантливые люди. Это девяносто процентов трудолюбия, труда. Заленивил бы, предположим, он в 70-е годы, впал в успокоение, в сытость и прохладу и тогда бы стал критиком наподобие какой-нибудь Аллы Латыниной, или Натальи Ивановой, или Сергея Чупринина. Но в нем очень сильно это русское чувство! У него же мать из Холмогор, дядя — Герой Советского Союза погибший. Он из крепкого русского рода.
     Н.Г. Знаю, что он, как и ты, — архангелогородец. Поэтому, наверное, вы и подружились, как земляки?
     В.Л. Совсем не поэтому. Саша Проханов ведь мне не земляк.
     Что же такое национальное чувство? Это любовное отношение к своему народу. Если, например, человек попрекает свой народ, хотя бы даже иносказательно или как-то еще, я не могу с ним, порываю всякое общение, всякие связи. Даже если у него ирония проскальзывает или сарказм. Даже у Саши прорывались такие моменты, я их сразу пресекал. Ты можешь быть каким угодно пьяницей или кем-то там еще, но ты сын своего народа, и должен быть благодарен ему.
     Н.Г. Почитать его.
     В.Л. Да, почитать. Или вот мой друг Толя Афанасьев. Прекрасный писатель, глубоко русский человек. Я его очень люблю за его преданность русскому народу, он ни на минуту не поставил под сомнение целесообразность существования русского народа. Для меня главное — именно эта ориентация, а не то, как живет человек положенчески, какой он чиновничий пост занимает.
     Н.Г. Как у тебя возник замысел романа “Раскол?”
     В.Л. Взять эту тему, раскол 17-го века, и полностью, подробно описать ее — это никому не под силу. Это собирался сделать Пушкин, и Достоевский, и Толстой, но они отступали, потому что это огромная задача, требующая множества лет. Я-то взялся по дилетантству, недомыслию и по глупости. Но в силу характера я должен всегда начатую работу закончить. Взялся писать — хоть повестушку, хоть роман — обязан закончить. Я параллельно никогда ничего не пишу.
     Н.Г. Только одну вещь?
     В.Л. Только одну. Пусть она и не получится, и никому не нужна, я её допишу до конца. Вот сейчас пишу книгу “Душа неизъяснимая”, это продолжение “Размышлений о русском народе”. Работаю уже почти полтора года, но, может быть, она никому и не нужна.
     К истории, кстати, надо относиться как к чему-то свершившемуся. Когда я писал роман “Раскол”, я писал о чем-то вознесенном в небеса, понимая, что история эта уже свершена, и не надо искать никаких параллелей. Нельзя историческому писателю искать параллелей. Ни с нашим временем, ни с каким другим. Надо написать, постараться написать об истории так, как она случилась. К сожалению, вот те сто лет прошлого века и наши почти сто лет проходили под знаком идеологического давления. И писатели прошлого, и писатели советские были придавлены идеологемами.
     Я это узнал по отношению к староверцам, к этому великому русскому течению духовному. В XIX веке их проклинали как людей, отшатнувшихся от веры, а в XX веке, при советской власти, превозносили как борцов с государством. Но писатель-то должен писать об истории так, как она и была, ни на йоту не переделывая её. Другое дело, что история это не синусоида, она - спираль, повторяющаяся в своих точках, как маслобойка или как там её, миксер, там все точки движутся параллельно, но по спирали. Похожесть, но отстраненная. Поэтому не зависит от писателя: он описывает семнадцатый век, а получается как 1991-й год. Почему? Потому что по спирали. И не думаешь, что так получится. Другие события, другая обстановка, другая этика и эстетика, но поведенческие признаки один к одному! Психологические — один к одному! То есть, разные люди: тут бояре, а тут чиновники, а поведенческие признаки одни. Совершают точно такие же поступки. Дальше: как задачи составляются, как задачи исполняются, побудительные мотивы — все один к одному: семнадцатый век и наш, 1991 год.
     Первый исторический писатель — Нестор. В каждом монастыре был свой летописец, запечатлевавший устные рассказы из тех, что приносили паломники, прихожане. Без истории нет нации. Что мы без исторических летописаний?