Author: Геннадий Красников
Title: ЗАПОВЕДНЫЙ СВЕТ
No: 7(25)
Date: 15-07-99
Странная и поучительная особенность: писатели, постоянно соприкасающиеся с природой, сохраняют в своем творчестве необыкновенную душевную чистоту и нравственное здоровье. Вспомним Пришвина, Соколова-Микитова, Аксакова... Вспомним людей с другого континента — американцев Г.Торо, Р.Эмерсона... Нетрудно заметить сходство в этих писателях — несуетное, целомудренное восприятие мира, целостность и стройность души, сохранившей себя в заповедном обществе природы. Беседы с природой, словно беседы с Сократом, учат философскому отношению к жизни, к духовным и материальным ценностям. К сожалению, в наш раздерганный и расчетливый век мы, подобно блудному сыну, — все дальше и дальше уходим от лесов и лугов, от чистых речек, от мудрости, от бескорыстия земли. Может, еще и поэтому все испорченней и неисправимей становится род человеческий. Но однажды все-таки он вспомнит о единственном спасении своем и вернется к истокам и, словно измученный, опустошенный, возвратившийся блудный сын с картины Рембрандта, встав на колени, припадет к темным, всепрощающим рукам родной Природы, и жизнь его снова наполнится смыслом и светом!..
ТИХОЕ СИЯНИЕ
Василий Казанцев — сегодня один из немногих в нашей литературе, в нашей поэзии, кто остался собеседником Природы. Ее монологи, диалоги с ней, ее память — вошли в стихи Казанцева. Нет, поэт не отгородился от современности, от проблем века, от страданий человечества, просто он выбрал самый естественный и неискаженный угол зрения на мир, внешне, быть может, более спокойный, но внутренне — полный драматизма и сострадания. Ведь от чего многие наши беды, проблемы? От непонимания. От неумения, от нежелания, от невозможности понять. Отсюда один шаг до — озлобления, взрыва, отчаяния, одиночества, жестокости. Природа же учит главному — Пониманию и, следовательно, сохранению в себе человеческого. Василий Казанцев дорого ценит это качество, хотя и не скрывает, как трудно его сберечь, сохранить в себе:
И я бы волю чувству дать
Сумел со щедростью завидной.
Я мог бы плакать и рыдать
И до упаду хохотать.
Да только почему-то стыдно...
Это не излишняя сдержанность, сухость, а все те же уроки земли, ее вечной, непрекращающейся работы, ее стыдливой воздержанности от показных истерик, театральных эффектов. И в стихах В.Казанцева нет клятв, проклятий, обид, а есть удивительное приятие жизни, соотношение себя с нею; есть изумительная, чисто русская черта, выражающаяся в желании не быть назойливым, навязчивым, лишним!.. Это поэзия редчайшего такта, душевной святости перед родным, перед жизнью. Поэт не ищет какой-то экстраординарности, исключительности, ибо знает бесценный секрет бытия: человек просто живет, просто чувствует, так же, как дышит, смотрит, мерзнет, а все экстраординарное — редко, аномально, противоестественно.
В окне листва. И тень от крыл —
Молниевидная, сквозная.
... И я тут жил. И вечен был.
И вечность протекла земная.
Непостижима все же тайна простоты! Как — такими ненавязчивыми, скромными средствами достигается глубокое воздействие на наши чувства? Думается, что весь смысл в том, что многие стихи В.Казанцева могут отзываться лишь в тех, в чьих душах еще сохранились собственные воспоминания о картинах природы... Картина откликается на картину, отблеск луны на отблеск луны, запах скошенного сена на запах сена... У кого нет этого в душе, кто не накопил это в собственной жизни — для того описания этих картин такие же далекие и неправдоподобные, как лунные или марсианские ландшафты — не волнующие и не согревающие сердце!.. В этом смысле поэзия Василия Казанцева — для “посвященных”, если воспользоваться непредосудительным значением данного слова. Разве “непосвященный”— сам не переживший, не перечувствовавший — сможет до конца понять всю красоту простоты хотя бы вот такой картинки:
Смородина поспела, переспела.
Поджаренно усохла на корню.
Среди зимы подголубленно-белой
К губам сухую ветку приклоню...
И даже ритм стихов, даже синтаксис в них — срывающийся, переменчивый, отзывчивый на любое изменение тепла и холода, ветра и затишья:
Невнятно-близкое дыханье
Кустов. Воздушна, молода,
Вода. Лицо. В лице — пыланье
Восторга, ужаса, стыда.
Может показаться безлюдным такой пейзаж, но выбран он неслучайно, ибо только в этом контексте природы — лучше думается, можно отдохнуть от многолюдья, побыть, наконец, наедине с собой, со своими мыслями, чувствами, сомнениями. Здесь нет отстраненности, классического холодка стихов Майкова, Мея... Чаще всего они создавали не живой мир, а его “копии” с классически-строгих образцов. Окультуренная и выверенная с точностью геометра природа в их стихах блистала искусственным светом. В стихах В.Казанцева — все измеряется душой поэта, глубиной переживания и сочувствия. О чем бы ни писал поэт: о роднике, о листе картошки, о деревьях, о стоге сена, о птичьей стае, об уходящем лете, — как-то уж так получается, что все выходит рассказ о человеке. Вот говорится о том, как трудно из земли, из тьмы к свету пробивается обыкновенный росток, но каким содержанием наполняется это движение, какой прекрасной и очеловеченной кажется нам его победа, достойная быть занесенной во все философские, гуманистические реляции, если бы таковые имели место в истории!
Пробьет заслон последний — выйдет
Туда, где путь ветрам открыт.
И в предрассветной мгле увидит,
Что свет — внутри его горит.
Как же справедливо и верно, что во многих лучших стихах Василия Казанцева тихим и мудрым сиянием горит тот же свет.
ПОРТРЕТ В ЛУБОЧНОМ ИСПОЛНЕНИИ
В лубочном исполнении портрет Нины Красновой (во всяком случае, один из вариантов его) — мог бы выглядеть примерно так: на изукрашенном коне вместо Григория Победоносца восседает красна девица, пронзающая копьем змея по имени “скука смертная”... Не от того ли, что поэтесса родом из рязанских краев, и стихи ее просто ломятся, словно коробушки коробейные, переполненные народной мудростью, лукавством, многоцветным словом, частушечной вольностью, россыпью песенных ритмов. Порой ее стихи сознательно напоминают незабвенные и радовавшие когда-то доверчивые сердца — с базара принесенные клеенки и матерчатые коврики, висевшие во всех домах над кроватями в нашем бедном детстве и повествовавшие о незатейливых переживаниях воркующих голубков или купающейся в пруду с лебедями возлюбленной пары...
Думаю, что Нина Краснова природным чутьем уловила, сколь необходима человеку такая, может быть, даже и жалкая, бедная правда, иным кажущаяся смешной и нелепой. Но, возвышенные и одухотворенные подлинным искусством, именно эта нелепость, именно этот смех — становятся смехом сквозь слезы.
Что же, разве даром одна из книг Красновой называется “Плач по рекам”? А ведь как легко обмануться, приняв эту книгу лишь за милое и приятное чтение. Вообще с Красновой нужно ухо держать востро. Своими шуточками, прибауточками, поговорками, частушками, разгадываньями снов и примет она отвлечет вас от тяжелых мыслей, от кривых путей, от мелких забот, а все серьезное, болевое, мудрое глубоко запрячет, скроет, положит так, что только внимательный и чуткий разгадает, найдет, отыщет это сказочное богатство, с которым обретет и силу, и крылья, и неожиданное прозрение. Многие так и проходят по поверхности, слизнув лишь сливки, проведя рукой лишь по резным завитушкам, не догадываясь, какой за всем этим скрывается темный бор, таинственный и прекрасный мир. Но и этого достаточно поэтессе, и на это рассчитывала она, зная, как мы ленивы и нелюбопытны.
Конечно, Нине Красновой повезло в поэзии: она быстро нашла и вписалась в свой образ. Она великолепно играет свою роль, столь органичную для нее. Иногда переигрывает, и тут же ее останавливает вкус, внутренний такт. Она каждый раз возвращает нам благоговейное отношение к русской речи, к фольклору, к интеллектуальной мощи народа. Единственное, что, пожалуй, смущает — и не только меня, это сомнение: а не ограничила ли она искусственно свое амплуа? И хотя облюбованная ею эстетика неисчерпаема, возможности поэтессы кажутся более разнообразными и разно-образными. Правда, брать на себя роль советчика Красновой опасно, ибо легко оказаться на месте “ворона” из ее стихотворения:
Ворон на ветхой сосне
Прокаркал вежливо мне:
— Куда, гражданка, пойдешь?
Прямо пойдешь — пропадешь.
Хочешь, направо тебя провожу?
Хочешь, налево тебя провожу?
Направо? Налево? Куда?
—- Прямо пойду! Туда!..
— Но прямо дороги нет.
Но прямо дороги нет.
— А я ее проложу!..
И ведь проложит, и нас по ней проведет, сомневающихся и каркающих!
МЕТАФОРА ЖДАНОВА
Самая потрясающая и необъяснимая для меня метафора Ивана Жданова — это его жизнь, то, что он, один из самых сложных современных поэтов, — одиннадцатый ребенок в крестьянской семье, родившийся в глухой горной деревушке на Алтае. Казалось бы, всею логикой биографии, жизненного опыта ему заранее был предназначен путь, проторенный Алексеем Кольцовым, Сергеем Есениным, Николаем Клюевым, Николаем Рубцовым... Изначальная схожесть судеб даже в том, что он тоже рано ушел в город, окунулся в иную стихию, побыл в шкуре городского странника, меняющего адреса и профессии. Но вот где и на каком неровном месте он обвел вокруг пальца железную логику приготовленной ему судьбы — я не знаю, только в результате этой “операции” произошло невиданное превращение, какая-то фатальная метаморфоза.
Мне почему-то трагической несправедливостью кажется то, что яркие талантливые стихи Ивана Жданова, по моему ощущению, так и остались навсегда непонятными, далекими фантастическими звездами для его родителей, простых сельских тружеников. Давшие ему в детстве язык, чистый и ясный смысл русского слова, они, по всей вероятности, смирились с тем, что так никогда и не узнают его языка, состоящего как будто бы из обычных знакомых слов, но при употреблении превращающихся вдруг в непроходимый лабиринт... И есть какая-то страшная тайна в том, как ходами пусть даже самого обворожительного лабиринта друг от друга навечно удаляются близкие души, родные люди... Правда, много лет зная Жданова лично, не могу заподозрить, что целью его творчества было такое “удаление”. Наоборот, если внимательно читать его стихи, можно убедиться, как мучительно он стремится к сближению, к возвращению в прародину, в дом своего детства, в ясность забытой речи, но нить Ариадны все больше и больше запутывает его, оплетает руки и ноги, делает пленником, блуждающим в им же самим возведенном строении. Он, подобно гомеровскому Ахиллесу, как во сне, бежит по замкнутому кругу, оставаясь на одном месте... Жданов раздираем вечными претензиями: одни требуют от него простоты, другие хотели бы видеть его еще усложненней, третьи вообще хотели бы отменить его. А он живет, не слыша никого, по своим, только ему одному ведомым законам. Потому что при всем интеллектуальном напряжении его стихов, он, по моему предположению, все-таки не “интеллектуальный” поэт, он — поэт подсознания, пишущий подсознанием, которое естественно захватывает все слои его существа — культурные, психические, социальные. Он поэт-сомнамбула, вслух пересказывающий свои сны. Может быть, он — выросший Кай, замороженный Снежной Королевой, играющий ледяными кубиками стихов, в блестящих гранях которых причудливо преломляется его прошлое — до заморозки, когда он еще худеньким крестьянским мальчиком с умными внимательными глазами смотрел на звездное небо, вдыхал запах цветущих лугов, помогал матери собирать хворост для русской печи...
Нет, это не имажинизм Есенина — рациональный и в немалой степени временный, эпатажный. Это не пастернаковская концентрированная образность, идущая от густоты впечатлений, знаний и чувств. Жданова нельзя поставить рядом с нынешними поэтами-метафористами, которые, сколько бы ни нагромождали метафор и прочей мишуры, какой бы высшей математикой ни облапошивали читателя, всегда знают результат, по возможности скрываемый ими, ибо слишком разоблачительно было бы разрисовывать доску логарифмами, корнями всех степеней, чтобы в конце концов доказать, что дважды два — четыре. Жданов никогда не знает результата заранее. Другой вопрос — хорошо ли это, должен ли поэт быть пассивной стороной в творческом процессе, покорно следующим за музыкой слов, отдаваясь на волю импровизации? Бог его знает! Но разве не ценим мы в импровизации свободу стихии, воли к прекрасному? И так ли уж это мало?..
И еще одна загадка. В отличие от всех сложностей поэзии — самая неразрешимая в одной странной и непреклонной штуке, которую я бы назвал простотой, даже банальностью Жданова. Дело в том, что большинство его стихов написано традиционным классическим размером с использованием абсолютно элементарных рифм.
А там, за окном, комнатенка худая,
и маковым громом на тронном полу
играет младенец, и бездна седая
сухими кустами томится в углу.
А что если мы имеем дело не с “загадкой”, а именно с разгадкой? И где-то здесь, рядом, вблизи, скрывается средство, которое может растопить заледеневшее сердце Кая?.. Может, но вот зачем? И станет ли он от этого счастливей?