Author: Владимир ТОПОРОВ
Title: ТЕРЕМ ПОЭЗИИ (Валентин УСТИНОВ. “Сочинения”.— М.: Московский писатель, 1998.— 399 с.)
No: 7(25)
Date: 15-07-99

     
     Над едким постмодернистским туманом пыльнокнижия, бесплодной иронии, вялых чувств, над вязкими болотами безвольной рефлексии и социальной риторики возвышен ладно срубленный, издали видный терем устиновской поэзии. Венцы и терема, и хоромин: стихотворные и эпические циклы — пахнут смолой и земляникой. Внутри просторно и свежо, есть место для труда и праздника, исповеди и молитвы.
     Так я вижу новую книгу известного русского поэта.
     Кто входит в этот терем, для того живые стены раздвигаются, и волны родного языка уносят в то качество прозревающего дали света, когда тени родовой памяти обретают живую плоть, а очертания будущего зыбко колеблются в разворошенном ветром березняке.
     Стихи книги, говоря словами русского духовного философа Ивана Ильина, отзывчивы “на божественный состав мира, на узрение его таинственного естества, на молитву, на трагическое”, они в лучших своих образцах “парят, исповедуют, дивятся и благодарят”. Попасть под обаяние этих стихов — все равно что вырваться из-под скучно-кислотного городского дождичка в бурную радость живой воды, соединяющей небо с полевой и лесной землею. Для русской души — это возвращение к себе, к тому миру, где стоит говорить о пашне и тверди небесной, о хлебе и крестьянском поте, о предках и внуках, о духе и животворящей плоти — о первичных для человека ценностях.
     Меня же уводили в эту большую книгу еще и ностальгические чувства: живя каждодневно в убогой упорядоченности и бескрасочности телевизионного эсперанто, тоскуешь по исконной, сочной и живой родной речи. Валентин Устинов живописать словом умеет мастерски. Если сравнивать с живописью, то это работа маслом, редко — акварелью: “А за тем столом сидели / темноликие деды. / Парни масляно потели / над тарелками еды. / А за тем столом рядами — / не скажу, хмельные чтоб — / бабы плавили медали / все еще румяных щек”.
     Сторицей воздастся тому, кто внимательно и подробно будет читать эту книгу, важную для самого поэта как итог нескольких десятилетий жизни, где он был не только наблюдателем, но и участником. Более-менее разбираясь в современной литературе, берусь утверждать, что В.Устинов — один из очень немногих поэтов конца столетия, кого творческая судьба сподобила напомнить о чести России и богатом русском языке, один из тех, кого Россия призвала для защиты своей исторической памяти и людей разноживущих. Он из тех, действительно, немногих, кто возвращает русскому человеку право на родной язык — корневую, красочную, затейливую речь.
     Многие поэтические новеллы и монологи подобны густому цветочному травостою — физически чувствуешь запахи, звуки и сочные краски. Мир В.Устинова чужд статике, позволяющей долго разглядывать и лелеять подробности, не расщепляется он на них; подробности точны, их много, но они лишь активно и живописно подчеркивают целое. Здесь уместно отметить, что для большинства современных поэтов те же травы и цветы — только общие понятия, в лучшем случае задается совестливый вопрос: “как тебя, травинка, по имени?” Этакий абстрактный фон для личных переживаний, задник сцены. У В.Устинова вещный мир любовно поименован. Он знает, о чем пишет. И это опять — возвращение качеств по-настоящему культурной русской речи: “Над лесом встают золотистые смерчи, / падая в мяту, в дымянку, в горошек с размаху...” Хорошее мощное поэтическое дыхание на большом пространстве!
     Иногда, впрочем, возникает чувство перенасыщенности, чрезмерности и в образных построениях, и в глагольном напоре, и в самих размерах произведений, а любимый и хорошо освоенный поэтом пятистопный ямб во внушительных стихотворных периодах едва спасается от монотонного звучания введением прямой речи, сменой порядка рифмовки, отяжелением четверостиший пятым стихом, разорванными синтагмами и лексическими деформациями. Но это тоже свойство русской души, издревле впадающей в крайности. Замечание античного оратора Исократа о том, что “недобор ближе к умеренности, чем перебор”, полезно для европейского практичного ума, но им не скорректировать амплитуду наших мыслей и порывов.
     Поэт не жалеет красок и гипербол для героев своих стихов, а книга густонаселена — и, что интересно, образами реально живших и живущих людей. Тут тоже чрезмерность — но от восхищения жизненной крепостью и силой духа русских людей в любом лихолетье. Если рыбак — то “Сашка — юный рыбацкий бог, / прирожденная мощь да удаль”. Если хлебопашцы — то у Гурьяна в поэме “Вертоград” “в необъятных мужских руках / нож взрезал полушар буханки, / словно плуг — земной полушар”, а Яшка “косолапя, валко шел — / громадный, как валунный камень”. Если мифологический образ — то “новый Святогор” “уснул — на три конца страны / нос его державно свищет”.
     При этом характер всех героев определяется не столько авторскими характеристиками, сколько изнутри — в действии, в поступке. Человек свою ценность выказывает трудом и в нем обретает достоинство. Жаль, что этот традиционный для русской поэзии мотив столь редок нынче...
     Нехитрый, вроде бы, труд выписывается В.Устиновым с таким знанием, тщанием и наслаждением, что невольно становишься как бы его соучастником, вкусно и в охотку трудишься сам. Для рыбака мастерить рукоять пешни — обычное рутинное дело, для поэта — выразительный процесс, в котором открывается человек: “Синий отблеск потек по жалу. / Сталь запела, гоня щепу. / И над полом запахло жарко / хвоей, вымостившей тропу! / Словно ласточки, стружки юркали. / Стружкам кухня уже тесна. / А рыбак размечал с прищуркою. / Да посвистывал! Да тесал! / Вот ласкает уже рубанком. / Вот ножом закруглил края. / Вот обтер рукавом рубахи / завершенную рукоять...” Воистину, по Гоголю: “Чем предмет обыкновеннее, тем выше должен быть поэт, чтобы извлечь из него необыкновенное”!
     Много пишется ныне горьких стихов об униженной, обманутой, обворованной, спаиваемой вусмерть и все же любимой России. Это правда. Но не вся... Ощутима уже и разрушительная, пригибающая к земле сила такой правды, умножающая усталость нации. Сейчас, как никогда, нужны характеры сильные, мотивы возрожденческие, укрепляющие дух и веру, питающие мощь сопротивления.
     Герои устиновских детских воспоминаний, а также рыбаки, охотники и оленеводы его юности — тяжко живущие, но сильные люди. Поэт не скрывает, что за эту вот созидательную силу и любит их, любуется ими. Восприятие трагического в их судьбах не подвести под аристотелевское понятие катарсиса, потому что там подразумевается зритель, а здесь — участник. Ибо это все о нас, о наших близких, о том, что мы живем благодаря их жизнестойкости. И в том — утверждающий будущее, столь необходимый современникам пафос книги.
     А еще важный идейный мотив поэта — чисто русское устремление к чему-то несбыточному, загадочному и заветному: будь то Китеж-град, Выгореция — крестьянский рай на земле, или обретение “свободы и покоя”. “И в сердце — как стебель — растет пониманье, / что чудо — всего лишь погоня за чудом”,— пишет В.Устинов, осознавая все жестокие реалии века, когда ты, “сапогами пять болот разметив”, достигнув заветного предела, где “не плачут — пляшут журавли”, потом скроешь от разрушительного любопытства людей эту “пойму у реки”, “чтобы знать: жива на свете сказка! / Чтобы верить: будет жизнь жива!”
     Красочен устиновский мир в единстве листвы и звезд, а Иванам, не помнящим родства, он напоминает и о высокой гармонии земного человеческого существования — связи поколений. “Петровна”, “Бабушка Анастасия”, “Свет памяти”, “Дедко Игнатий”, “Сокрушенье” — спасительные образы памяти. “Чем хвалиться — я судьбу потешу, / я за всех родимых поживу” — в этом выводе есть горько осознанная ответственность перед ушедшими поколениями.
     Вырастают до высокой символики самые разноплановые стихи: мифологический “Святогор”, современный мужик в “Поморе”, сюрреалистическая “Летучая гадюка”, диалектическая “Притча о ступенях творения”, печальные “ворон, бессмертник, избенка, старик” в “Бессмертнике”. А историко-фольклорный цикл “Держава” — знаковое явление в целом. Он — из самых выразительных в книге. Такие произведения, как “Дикое поле” и “Кафа” стоило бы ввести в учебники по русской истории, чтоб наши дети с малолетства прикоснулись к трагическим путям развития национального характера не по сухим прописям, а вслед за выстраданной поэтом чувствующей мыслью.
     Да, красочный терем устиновской поэзии стоит не на песке, а на прочном фундаменте культуры и истории. Опять же, черта больших русских поэтов — “мировая отзывчивость”. Ассоциации воспаряют от Библии, древнегреческой мифологии, русских былин и фольклора во всем его разнообразии — к державинскому “высокому косноязычию” и дальше — к пушкинской солнечной гармонии, а там — и к “Рожеству избы” Н.Клюева, к образным мирам С.Есенина, П.Васильева. От философии Платона — к музыке Шуберта, от резного конька над избой — к рериховскому яку, застывшему на вершине горы в центре мироздания. “Опять я к старым мастерам. / Их жизнь — когда б они ни жили — / вся соразмерна — словно храм, / и, словно храм,— непостижима”,— заявляет поэт.
     Жизнь и смерть, добро и зло, горний мир и преисподняя, пророк и толпа...— касаясь этих “вечных тем”, В.Устинов никогда не бывает схематичен, не разносит понятия по полюсам, а отмечает их борьбу и единство, некую общую заповеданную цель. Глубоко диалектичен цикл “Ночью между солнц”. Здесь отвлеченные понятия как бы встряхиваются, оживают, омываемые свежей волной эмоционального напора русской речи.
     О поэтическом языке В.Устинова следует писать особую статью. Ибо это явление, которому мало подобий в современной поэзии, разве что добрым словом вспомнить ушедшего от нас Николая Ивановича Тряпкина. Поэт щедро разнообразен и свободен в стихии русской речи. Настолько свободен, что как бы походя организует (но по всем законам языка) новые слова. Таковы, например, у него составные эпитеты: “дивились вокруг тьмуголосо”, “стодавний родительский дом”. Глаголы поэт любит активные (так что строки Г.Р.Державина “Сверкнул, взревел, ударил гром, / И своды потряслися звездны” можно поставить эпиграфом ко многим произведениям В.Устинова). Но даже их он способен усиливать — так, глагол “ополчать” получает новое энергичное озвучивание: “наблюдал, исполчающи взор...”
     В любовной лирике явлено еще одно художественное качество книги. Укрупненные планы, одушевленное яркими подробностями напористое сюжетное письмо через исступленные монологи приходит к тайному смысловому мерцанию суггестивной лирики. Цикл “Одинокая прогулка вдвоем” — как просветленная и потому особенно загадочная осенняя река. Вот тут уже В.Устинов — мастер нежной лирической акварели. Выплеск в душу таких стихотворений, как “Мимо полустанок” долго рассыпается в ней ознобными каплями воспоминаний, колеблет полузабытые дорогие тени тех, кого ты сам любил когда-то... Впрочем, стихи цикла вызывают не только личные, но и общекультурные ассоциации. Нива словесности и духа едина, и В.Устинов неожиданно расширяет значение знаменитого ахматовского стихотворения “Сжала руки под темной вуалью...” “Выбегала на крыльцо...” — заинтересованный и восхищенный взгляд со стороны на ситуацию, когда-то порывисто выраженную А.Ахматовой.
     Характерных (ударение на втором слоге) чрезмерностей, о которых я уже говорил, поэт не избежал и в любовных стихах. Что делать, куда-нибудь да занесет загадочную русскую душу, мятущуюся в данном случае между обожествлением возлюбленной и объективизацией ее до уровня принимающей плоть плоти. “Марево” по опоэтизации физиологии и тайных ласк вполне можно ставить в ряд с набоковским стихотворением “Лилит”. Не говорю уже о стихотворении “К NN” — на такое не решился бы и Набоков. Так что в книге и поклонник открыто эротической поэзии найдет что-то для себя.
     Я говорю и об этой стороне (точнее — штрихах) творчества В.Устинова лишь затем, чтобы подчеркнуть многообразие его творческих устремлений. “Марево” вырастает в цикл стихотворений уже “городских”, где и юмор, и самоирония разряжаются в молитве: “Нам бы душ перед смертью скрещенье. / Нам бы только вдвоем подышать...”
     Книга больших и малых форм, книга откровений, осиянная звездным светом, и в то же время — гимн земной ликующей и страдающей плотской жизни, крик надломленной души и неспешное философское раздумье, цитата из Платона: “Любовь — это бессмертие” и игривое замечание, что у любимой “плавки — пестрые, как утка”; мир, рассыпанный на калейдоскопические подробности, и утверждение его целостности... — все это и многое другое определяет “Сочинения” Валентина Устинова. Книга многолика и едина, проста и сложна, как сама жизнь.
     Из терема устиновской поэзии я вышел просветленным, резко ощутив и свою русскость, и общечеловеческое предназначение своего народа, и собственную неодинокость, говоря словами поэта:
     Чтоб в соседстве с честным людом
     понял, в песне замерев:
     не один еще покуда
     ты на матушке-земле.