Author: Владимир Бушин
Title: Я БОЛЬШЕГО У БОГА НЕ ПРОСИЛ...
No: 7(25)
Date: 15-07-99
ОРДЕНА И МЕДАЛИ были начищены зубным порошком накануне Дня Победы с вечера. Но погода 8 мая, как и всю предшествующую неделю, стояла до того пасмурная и холодная, что невольно думалось: не сверкать завтра моим регалиям под солнцем… Но утром проснулся — вся комната залита золотом и теплом. Кинулся к одному окну, к другому — небо как вымытое! "Есть Божий суд, наперсники разврата!"— воскликнул я по адресу телевизионщиков, вчера и позавчера запугивавших нас дождем в наш великий день.Поверить, что это жулье просто ошиблось, да еще "c точностью до наоборот", так же немыслимо, как поверить седовласому извращенцу Клинтону и его ручной говорящей жабе Олбрайт, что 8 мая пять их ракет случайно, по ошибке, по недоразумению ударили с разных сторон по китайскому посольству в Белграде и обратили его в руины. Позже, 10 мая, министр обороны США Уильям Коэн твердил: да, да, произошла досадная ошибка, подвели бездельники из ЦРУ, подсунувшие командованию карты Белграда 1992 года, когда китайское посольство было в другом месте. Боже милосердный! Что государственный муж должен иметь в своей государственной черепной коробке, чтобы привести такой довод в оправдание своего бандитизма! Да какое всему миру дело до твоего ЦРУ с шефом, не разбирающимся в картах. Да что нам до ваших "ошиблись-не ошиблись". Суть совсем в другом: кто дал вам, извращенцы, право бомбить чужую землю, независимое государство? Ракеты устаревшие девать некуда? Потренироваться захотелось? Вот и ударьте по родному штату Клинтона. Арканзас, что ли?
К Белорусскому вокзалу я немного опоздал. Колонна уже двинулась. Пришлось догонять. Сначала попал в ряды монархистов с хоругвями и трехцветными флагами. Нет, это не для солдата Отечественной. Хотя лозунги и карикатуры были подходящие. Вот Ельцин и Клинтон в аду на одной сковородке, а огонь под ней разводят черти с головами Олбрайт и Чубайса. Отменно! Однако же я поспешил вперед.
Догнал "Трудовую Россию". Бросилось в глаза, что здесь не одни, как бывало, беззаветные анпиловские старушки, готовые на всё — хоть броситься на амбразуру, хоть отдубасить ненавистного депутата, как это было с беглым полковником от марксизма Юшенковым, наперсным дружком Гайдара. Нет, здесь, как и во всей демонстрации, чаще и чаще мелькают веселые и решительные молодые лица.
Хотелось своими глазами увидеть, много ли народу, и я опять пошел вперед. Наконец добрался до "Союза офицеров" и "Движения в поддержку армии". Это уж почти во главе всей демонстрации. С ними я и прошел большую часть пути. Когда начали подъем от Театральной площади к Лубянке, я оглянулся: хвост демонстрации был еще у Государственной думы. Ого!
А пораньше, где-то между площадью Пушкина и Моссоветом, ко мне кинулась вдруг с тротуара светловолосая невысокая девушка. Поздравила с праздником, протянула три прекрасных розы и какой-то конверт.Что такое? Оказалось, в прошлом году на такой же демонстрации она сделала то же самое да еще сфотографировала нашу шеренгу. И вот они, фотографии, в конверте. Смотрю: там рядом со мной мои друзья — Миша Лобанов, его жена Таня, Ямиль Myстафин. Конечно, я был сердечно тронут таким добрым вниманием молодой девушки к старому солдату. Что по сравнению с этими розами моей незнакомки все их бесчисленные Букеры, Ники, Кумиры, ТЭФИ? Но еще больше, пожалуй, я был изумлен: как девушке удалось разглядеть, разыскать меня в этом бурном и многоцветном людском море со всеми его флагами, транспарантами, плакатами? Иголка в стоге сена! А ведь конверт с фотографиями свидетельствовал, что она была заранее уверена в успехе. Спасибо, милая, спасибо... "В небесах торжественно и чудно..." Она снова сфотографировала нас...
Солнце играло на лицах, знаменах, орденах, и стало совсем тепло. А в колоннах, по моим впечатлениям, разговоры велись в основном о двух вещах — обо всем, что связано с войной в Югославии, и о том, как изображают её наши телевизионщики. Капитан, шедший от меня слева, сказал мечтательно: "Эх, если бы китайцы в ответ за свое посольство разнесли бы к чертям американское посольство в Пекине!"
— "Нет, так нельзя,— возразил подполковник, шагавший впереди.— Это прямолинейно и грубо. Гораздо разумнее деликатно шарахнуть ракетой по самому Белому дому в Вашингтоне. У китайцев есть для этого всё. Янки, конечно, завопили бы благим матом на весь белый свет. Но им можно очень убедительно ответить: "Ошибка. Случайность. Оплошность. Ракета на 18 градусов сбилась с курса и только поэтому угодила в Овальный кабинет. Весьма сожалеем, но надеемся на понимание — ведь вон у вас самих околько было ошибок в Югославии: и международный экспресс, и автоколонна албанских беженцев, и автобус на мосту, и наше посольство… Вы сами признали уже около двадцати таких ошибок, из коих одна кровавее другой. Чему же удивляться, если и мы после вас допустили одну ошибочку. Все люди, все человеки. А человеку свойственно ошибаться. Наш единственный промах гораздо извинительнее, чем ваша большая и кровавая серия. Тем более, что никто не пострадал: в момент удара в Овальном кабинете не было ни Клинтона, ни Моники".
В колонне засмеялись. Кто-то упомянул о телевидении — словно поднес зажженную спичку к пороховой бочке. Гневные восклицания послышались со всех сторон:
— Откуда взялось столько малограмотных, бездарных проституток!
— Нет, это не проститутки. Те обслуживают в основном свое население, а эти — только американцев. Это настоящая пятая колонна США в Москве…
— А что за рожи! Один — шимпанзе с заячьей губой, другой — как с витрины парикмахерской, третья — улыбчивая, как деревенская дебилка, четвертая с бородавкой под носом… Какие-то гоголевские типы! Киселев и Сванидзе это же Бобчинский и Добчинский: "Нет, это я первый сказал: Э!" Как при таких вывесках могли они попасть на телевидение? Кто их принял?
— Их специально подбирали по одному признаку — бесстыдству.
— Как они изощряются, чтобы не обидеть хозяев! Кажется, эта самая Миткова говорит: "В Белграде произошла бомбежка". Как о землетрясении!
— А есть еще там некая Елена Выползова...
— Которая обзоры газет делает? Выходцева. Ох и стерва!
— …Одного корреспондента НТВ, то ли Грyнского,то ли Врунского, сербы выставили из страны.
— Давно пора! И он еще изволит гневаться, наемный оракул! Таких вообще нель-зя допускать до микрофона и камеры. Им не разрешают клеветать на страну, которая в одиночку отбивается от стаи шакалов, освоивших изготовление и пуск ракет. И эти прихвостни шакалов возмущены!
— А какими наглецами надо быть, чтобы постоянно устраивать на телеэкранах парады всем омерзевших банкиров и смердящих политических трупов вроде Гайдара и Гавриила Попова! К ним обращаются по всем вопросам, дают самое лучшее время, словно это великие мудрецы, спасшие Родину, а не кучка малограмотных прохвостов, над которыми смеются во всем мире.
ШЕЛ УЖЕ ВТОРОЙ ЧАС. Голова колонны поднялась на Лубянский холм, здесь митинг. О нем написано немало, поэтому не стану пересказывать известное. Замечу лишь, что надо привлекать новых ораторов, а не тасовать от раза к разу все тех же, всем хорошо знакомых. Это же в интересах дела. А вот плакаты, которые теперь на холме удобно было рассмотреть, радовали разнообразием. Среди них были такие, например, красивые: "Клинтон — трибунал — веревка!", "НАТО — новая американская террористическая организация", "Ельцин — агент НАТО в Кремле", "Ельцина и олигархов — под суд!" Право, очень красиво...
С митинга я поспешил на улицу Герцена, в Центральный дом литераторов, где ждали меня на праздничный банкет друзья-фронтовики. Примчался, не опоздал, торжество еще не начиналось. В фойе было многолюдно. Правда, я уже не мог, как лет сорок назад, повторить за поэтом:
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры...
Нет, картина была поскромней. Во-первых, не гремела музыка и никто не упивался мазуркой. Кавалергарды, разумеется, наличествовали, но шпоры почему-то не бренчали. Но самое огорчительное: не летали, не порхали, не мелькали ножки милых дам. А вот шум и теснота всё-таки имели место. Нельзя было не заметить и сверкающие кое-где пламенные взоры, но они устремлялись не по следам дамских ножек, а в глубину дома, в его манящие недра, где были накрыты банкетные столы.
А ведь было время!.. И музыка гремела, и трепака отплясывали, и шпоры бренчали, звенели, даже громыхали, например, у моряка Поженяна, который, разумеется, никогда не имел никаких шпор, кроме литературных. А как летали, мелькали ножки Оли Кожуховой, Юли Друниной, Дины Терещенко... "Иных уж нет, а те далече, как Сади некогда сказал..."
…Но вот в фойе гремит команда: "Становись!" Становимся. Идет перекличка. Я в списке самый последний. По окончании переклички Алек Коган читает возвышенные стихи, и затем все устремляются к банкетным столам в Дубовый зал.
Я не так уж часто праздновал День Победы здесь, в ЦДЛ: удручала некоторая монотонность. Ну действительно, вот собирались мы в фойе, и нас приветствовал записанный на пленку голос Юрия Левитана. Прекрасно! Потом Генрих Гофман проводил перекличку. Хорошо. После этого говорил речь Марк Галлай. Что ж, ладно. А когда входили в Дубовый зал, то видели во главе стола на самом почетном месте тех же Гофмана, Галлая да еще генерала Драгунского. Они командовали банкетом. И уж тут невольно вырывалось: "Ну сколько можно!" Полезно отметить при этом, что ведь никто из нас был не против любого из этих достойных товарищей в отдельности, но зачем же такой букет? И ведь так из года в год, из десятилетия в десятилетие...
На этот раз, кажется, дело ограничилось одним Коганом, подумал я с тихой и робкой отрадой, но, увы, ошибся. В середине стола, который, как всегда, был как бы столом президиума, восседал Герой России. И как только мы все разместились, налили рюмки, он начал торжественную речь. В обеденный час да еще при налитой рюмке нет ничего ужаснее длинных речей, но она была именно такова. И о чем же? Хотите верьте, хотите нет — о Юрии Левитане. Да, именно он был главным героем праздничной речи. Оратор рассказывал, как где-то когда-то в высокой компании прославленных маршалов и генералов праздновал День Победы. И вот не эти известные всей стране герои войны остались в его памяти, не их выступления, а то, что ему предоставили слово после Юрия Левитана, и он ужасно смутился, растерялся: что, мол, я могу сказать после такого знаменитого человека, да кто я есть рядом с ним, да что подумают и т. п. Слушать это было скучно и утомительно. Сидевший напротив меня Николай Плевако взмолился: "Левитан да Левитан, а об водке ни полслова…"
Некто Ю.Белкин в статье "Победно звучал его голос", напечатанной в "Комсомольской правде", писал: "Юрий Левитан рассказывал мне… будто 22 июня 1941 года вызвали его на радио и сказали: "Готовьтесь. В 12 часов вам предстоит читать важное правительственное сообщение". И дальше приводится рассказ будто бы самого Левитана: "Заявление — несколько печатных страничек, а читать его нет сил: к горлу подкатил комок. В аппаратной тревожно замигал сигнал: "Почему молчите?" И я, собрав всю волю, включаю микрофон: "Внимание! Говорит Москва!" Так страна узнала о войне..." Ах, до чего живописно! Сколько волнующих подробностей! Но это же от начала до конца — липа. Ничего подобного Левитан рассказать не мог. По той простой причине, что 22 июня 1941 года в 12 часов дня с заявлением о нападении фашистской Германии выступил по радио член Политбюро, заместитель председателя Совета Народных Комиссаров и народный комиссар иностранных дел В.М.Молотов.
Разумеется, лютая чушь и россказни Ю.Белкина о том, что "Гитлер предлагал своим подручным сто тысяч (деноминированных рублей? — В.Б.) за то, чтобы вывезти Левитана в Берлин, и уже немецкая разведка в бессильной злобе разработала операцию по уничтожению или похищению Левитана, но наши чекисты сорвали планы фашистской разведки". Подумать только! Ни Жуков, ни Василевский их не интересовали, а вот из-за Юрия Борисовича с ног сбились. Враг №1!.. Вот так эти белкины при попустительстве начальства фабрикуют необыкновенных героев и небывалых гениев. А главным редактором "Комсомолки" был тогда Геннадий Николаевич Селезнев. Я написал ему: "Не ставьте покойника в смешное и глупое положение"…
И вот опять в День Победы за праздничным застольем мы слушаем рассказ о грандиозности фигуры Левитана. Я не знаю, кто этот Белкин, но сейчас-то перед нами держит речь Герoй, который должен бы знать, что такое подлинный подвиг, а он, смотревший смерти в глаза, рассыпается мелким бесом перед диктором. Да, аршином общим не измерить… Можно было ожидать, что Герой закончит речь предложением почтить память Юрия Борисовича, которого он так счастлив был знать. Но нет, под конец всё-таки очухался, вспомнил, что есть на белом свете кое-что еще, и воскликнул: "За Россию!" Я тотчас уточнил: "Без Ельцина и Березовского!" Герой, кажется, поперхнулся.
НО БЫЛО НА БАНКЕТЕ кое-что поинтересней… В 1983 году в такой же день на таком же праздничном застолье мы с Владимиром Солоухиным, давним приятелем со студенческих лет сидели в самом конце зала — под дубовыми антресолями у камина. Всё шло как обычно. Торжественные тосты следовали один за другим. Вдруг Володя поднялся, подошел к главному столу, взял микрофон и сказал:
— Товарищи ветераны! Мы празднуем великую победу нашей армии и народа. В честь её творцов уже провозгласили много тостов. Но как же в такой день можно не поднять бокалы за Верховного Главнокомандующего Красной Армии и вождя советского народа? За Сталина!
О, что тут началось! Несколько человек крикнули: "Ура!", но их голоса потонули в воплях и визгах: "Провокатор!.. Мерзавец!.. Сталинист!.." Как ни печально, особенно неистовствовал внучатый племянник великого Некрасова. Солоухин был не робкого десятка, но тотчас покинул зал... И вот сейчас встает Семен Шуртаков, тоже наш однокурсник, и говорит то же самое, мало того, предлагает выпить за Сталина стоя. И что же? Почти все встают, из полутора сотен гостей остаются сидеть человек двадцать-тридцать. А я опять ввернул ядовитое словцо: "Герои России могут не вставать!" Нехотя встает и Герой. И это еще не всё. Примерно через полчаса поднимается Николай Данилов и предлагает то же самое. И опять почти все встают! И при этом — ни слова протеста, ни единого возгласа несогласия. Впрочем, нет, один что-то невнятное пролепетал, но это был какой-то незнакомый эстонец. Что с него взять. Потом он заснул за столом.
Я спросил у сидевшего слева от меня Лёвы Экономова:
— Старик, в чем дело?
— Да очень просто,— уверенно ответил он.— Самые громкие крикуны уехали в Израиль, в США, а другие, увы, перемерли, осиротили нас. Например, Борщаговский...
— Нет, Борщаговский, благодарение небесам, жив-здоров, ему 86, и никуда не уехал.
— Ну, значит, хотя бы в 86 соображать начали. Отрадно.
...Мы возвращались домой с Мишей Игнатовым, моим товарищем студенческих лет. В конце 50-х годов он работал главным редактором Литературной редакции нашего Иновещания на заграницу и пригласил меня своим заместителем, но вскоре уволился, и я стал главным. Шли по Вспольному, Ермолаевскому переулкам и вспоминали нашу редакцию. Где-то сейчас неутомимый Анатолий Загорский? Что с Ниной Световидовой? Ада Пeтрова работала на телевидении, последний раз её можно было видеть в передаче о Светлане Аллилуевой,— куда девалась?
— А помнишь Колю Войткевича?— спросил с доброй усмешкой Миша.
Еще бы! Все пять лет учебы в институте он был старостой нашей группы и все пять лет писал какую-то грандиозную поэму о войне. Сразу после института женился, родился ребенок, жил трудно, бедствовал. Когда я стал на радио главным редактором, до меня дошел слух, что он не может устроиться на работу, поскольку три года был в плену. Я позвал его и отвел в отдел кадров для оформления сотрудником нашей редакции. Когда он заполнил там все анкеты, написал необходимые бумаги и ушел, меня попросили зайти к заведующему отделом кадров. И состоялся примерно такой разговор:
— Вам известно, что Войткевич был в плену.
— Да, он попал в плен летом 42-го года под Севастополем.
— А вам известно, что он был членом партии и в плену выбросил свой партбилет?
— Не выбросил, а закопал в землю. А как вы поступили бы со своим билетом в плену? Ведь коммунистов фашисты расстреливали сразу.
— И вы верите, что он закопал?
— А как не верить? Он проходил проверку, а главное — я просидел с ним в одной аудитории пять лет, видел его в разных ситуациях и обстоятельствах. Я знаю, что это честный и мужественный человек.
— А вы понимаете, что у нас идеологическая организация, и здесь могут работать только люди с безупречной биографией? И потому мы не можем принять в свои ряды человека, три года бывшего в плену.
— Но разве есть такой закон, постановление или хотя бы инструкция? Покажите. Нет же таких документов!
— Это ясно безо всяких постановлений и инструкций. Мы на передовой линии борьбы.
На этом разговор окончился, но я каждый день звонил начальнику отдела кадров и настойчиво повторял просьбу принять на работу Войткевича. Наконец он опять попросил зайти. Разговор получился уже иным.
— Вы как член партии ручаетесь за него, берете под свою ответственность.
— Конечно, ручаюсь. Конечно, беру.
Так Коля был принят на работу. И проработал там всю жизнь, до самой пенсии, и между прочим, со временем был восстановлен в партии.
С КАЖДЫМ ГОДОМ нас становится всё меньше, всё меньше... На всю Россию уже меньше двух миллионов, т.е. чуть больше одного процента всего населения. И при этом "с каждым годом празднование святого праздника Победы становится всё более помпезным и всё более фальшивым", — так справедливо сказано в статье Ирины Петровской "Телешоу ко Дню Победы", напечатанной 15 мая в "Известиях". Но вот что интересно! В этом же номере "Известий" напечатана статья Антонины Крюковой, посвященная тоже фильмам и другим телепередачам к Дню Победы. Статья начинается с цитаты: "Война совсем не фейерверк, а просто трудная работа". Так статья и названа: "Война — совсем не фейерверк..." Но ведь война это и не "просто работа". Да, работы в ней много, но много еще такого, о чем даже сказать иной раз трудно и страшно. И вот, несмотря на всё это, рецензент заявляет: "Военная тема на телевидении — тоже нелегкая работа для телевизионщиков". Да, "работала" во время войны Герой Советского Союза, а потом и Герой труда, командир авиаполка Валентина Гризодубова, совершившая около 200 боевых вылетов, и теперь "работает" Арина Шарапова, совершившая едва ли меньше 200 телевылетов против правды.
Но больше всего в этой статье наводит на размышления вот что. Автор перечислила несколько прекрасных старых фильмов о войне, от калатозовскпх "Журавлей" до "Белорусского вокзала" Андрея Смирнова, и пишет: "Военная тема для нынешних молодых режиссеров — вещь совершенно далекая и даже чужая. Странно! Поставил же американец Спилберг своего "Рядового Райана" и, казалось бы, наш ответ господину Спилбергу напрашивался сам собой. Ан нет, не ответили". Да почему же? Автор даже не задумывается над этим.
А ведь дело-то совершенно ясное. Американцы, как все неидиоты, понимая значение армии для любой страны, не поносили её, а наоборот — прославляли, хотя их заслуги в победе над фашизмом и потери (300 тыс. убитыми) не идут в сравнение с заслугами и потерями Красной Армии; хотя позже, в десятилетней войне против Вьетнама, американцы потерпели позорнейшее поражение, а еще через пять лет при попытке воздушного десанта в Иране американские самолёты, как летающие крокодилы, передавили друг друга, и задача освободить своих дипломатов, осажденных иранцами в посольстве, была не выполнена. В США никому не позволено называть своих солдат оккупантами, хотя в разных районах мира американцы систематически применяют военную силу, а их военные базы разбросаны по всему свету. Они не поносили своего президента времен войны и своих командующих, как у нас до сих пор подло, скудоумно и невежественно поносят Сталина и Жукова. Для большей конкретности можно сравнить войну во Вьетнаме и наши военные действия в Афганистане. Примерно за десять лет американцы потеряли 58 тысяч убитыми и были вышвырнуты за океан. За такой же срок наши войска потеряли убитыми немного больше 13-ти тысяч и в полном порядке с развернутыми знаменами ушли домой по приказу командования. В любой стране такое сопоставление было бы предметом национальной гордости, а вместо этого на нашу армию обрушился поток злобной и малограмотной клеветы, зачинателем которой все мы видели в 1989 году на съезде народных депутатов СССР просвещенного патриота Сахарова.
Короче говоря, американцы охраняют авторитет своей армии, лелеют её, щедро ассигнуют, а наши безмозглые реформаторы всё делают наоборот. Поэтому у американцев выходят фильмы, прославляющие свою армию, а у нас о нашей армии — фарсы да кичи... Обо всем этом мы и толковали с Мишей Игнатовым по дороге от ЦДЛ до метро "Маяковская"...
…Среди ночи я проснулся и на еще не перекинутом листке календаря за 9 мая записал:
Май, а ненастье, чуть ли не морозы.
Ho день великий все преобразил:
Сияет солнце. Флаги. Вы и розы. —
Я большего у Бога не просил...