Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 9(27)
Date: 21-09-99

     
     ИТОГИ ОЧЕРЕДНОЙ — еще весенне-летней — подписной кампании оказались неутешительными практически для всех литературно-художественных журналов. Тиражи в очередной раз упали на 15-20%. В этой печальной статистике есть свои рекорды. Так, практически на треть упал тираж журнала "Октябрь" и составляет ныне 8230 экземпляров (3500 из них выкупает соросовский институт "Открытое общество", меценат и идеологический стражник).
     Поскольку подписка неуклонно падает все последние годы, каждый из журналов выработал свою определенную тактику поведения в "новых условиях". Скажем, "Новый мир", особенно после ухода С.Залыгина, не желая печатать в больших объемах посредственную прозу и поэзию (а другую где взять?), превращается из литературно-художественного журнала в журнал прежде всего общественно-политический, с философской и социальной публицистикой, иногда очень высокого уровня. Любопытно, что в результате последней подписной кампании журнал потерял меньше, чем кто бы то ни было.
     "Октябрь", напротив, устремился к печатанию возможно большего числа произведений, надеясь, видимо, что среди груды навоза "блеснет" когда-то жемчужное зерно. Увы, это вышло ему боком, вылившись в небывалое падение уровня художественной прозы, притом не столько в литературно-техническом смысле, сколько во всем, что касается элементарного вкуса. Честно говоря, безупречным вкусом журнал никогда не славился, но и не опускался до бульварщины в худшем смысле этого слова. Мы привыкли, что у бульварной литературы свой круг тем,— в частности, донельзя опошленная ею любовная тема. Внеся в это свою посильную лепту (уже на страницах августовского выпуска вы найдете подтверждение тому в рассказах Ирины Полянской "Плацкарта", Марины Вишневецкой "Цветок маренго" и пр.), журнал не успокаивается.
     Как и все толстые журналы, "Октябрь" издревле претендует на роль одного из центров интеллектуально-духовной жизни на планете Земля. А какой может быть интеллектуализм, если не затрагивается, например, пресловутый "еврейский вопрос"... Анатолий Рыбаков, для которого эта тема была едва ли не главным творческим нервом, в предсмертном интервью просил сородичей не касаться походя сложного, противоречивого, болезненного вопроса. Но именно эту тему облюбовал ряд самых бездарных авторов журнала, и редуцирует ее, упрощая и до крайности опошляя (Михаил Левитин, Григорий Канович, Владимир Крачковский).
     "— Представляешь себе, открывается дверь, и в ателье на Доминиканской входит Он в сопровождении ангелов, оглядывает весь eskadron zydovsky и, обращаясь к "врио", спрашивает: "Кто будет Шкомо Канович?" Ты, Гиршес, слушаешь?
     — Слушаю, слушаю".
     Будто во сне слышишь анекдот в затхлой местечковой лавке. Но нет, это не сон, а явь, мы имеем дело с августовским выпуском журнала "Октябрь", с разделом художественной прозы. Теперь это так называется. Что же удивительного, если от журнала отказывается все большее число читателей?
     Если "Новому миру" для публикации предлагают в массе своей нечто подобное, то отдадим должное мужеству редакции, максимально сократившей присутствие прозы на страницах журнала. Так, августовский выпуск "НМ", исключая переводную литературу, представлен только порцией новых "Затесей" В.Астафьева и рассказами Антона Уткина. О последних могу сказать, что они и сильнее, и увлекательнее его романа "Самоучки".
     Нечто подобное можно сказать и о новых "Затесях" Виктора Астафьева, если сравнивать их со всеми его последними "полотнами". Изобретенная автором "затесь" представляется мне той максимальной высотой, которую В.Астафьев способен взять, не сбивая жанровых планок. Смакование мерзостей русского провинциального быта было и остается центральным содержанием его прозы, и притом никаких надуманных глобальных задач,— осознание легкого бремени позволяет ему писать уверенно и свободно: "...Чай, кофе, мокрые сырки в обертке, похожей на использованный презерватив, булочки с засунутым вовнутрь темно-коричневым кусочком конской колбасы иль гноем выдавливаемого лоскуточком плавленого сырка, всюду и везде одинаково голубая курица с зябкими прыщами на волосистой коже, рубленая на куски, в середине которых тлеет не проваренная плоть".
     Сокрушительное творческое фиаско В.Астафьева — я имею в виду его "эпопею" последних лет "Прокляты и убиты" — уходит корнями в 50-е—60-е годы, к истокам его писательской деятельности. Литературная общественность тех лет пренебрегла тем обстоятельством, что авторская сущность Астафьева — бытописательская, что-то в духе Глеба Успенского. (Перепутать карты читателям и критике того времени могла его "военная проза" — даже сегодня кажущаяся несколько непривычной смесь лирической слезливости и гнойно-кровавого натурализма). Так или иначе, Астафьева убедили в том, что он не бытописатель, не очеркист, не литературный фотограф, а творец, создатель самобытного художественного мира. Под конец жизни, находясь в твердой памяти, если судить по многочисленным давним воспоминаниям в прозе, но, видимо, уже не совсем здравом уме, он решил переплюнуть самого Шолохова, страстно им ненавидимого — зачудил "эпопею" под "Тихий Дон". Я помню язвительную оценку первой книги этого романа Владимира Новикова и Натальи Ивановой, наиболее принципиальных и чутких в эстетическом отношении либеральных критиков. Правда, им быстро заткнули рот: любимца президента не тронь. Кстати, роман был анонсирован в "Новом мире" как трилогия. Но вышло только две книги. Реклама же третьей долго светилась на обложке журнала, а затем стыдливо исчезла. Ныне "НМ" печатает "Затеси", где масса военных эпизодов, печатает повести "Обертон" и "Веселый солдат", анонсирует новую военную повесть "Приключения Спирьки", но умалчивает о трилогии. Первые две книги "эпопеи" разваливаются на куски, швы совершенно непрочные. Осознав видимо, что с судьбой не спорят, он придал кускам, которые призваны были составить третью книгу, более или менее завершенную форму и публикует их теперь как отдельные произведения.
     Тем, кто считает В.Астафьева "великим писателем", я имею много что возразить, и, может быть, сделаю это впоследствии при наличии времени и печатной площади. В заключение подчеркну следующее: за всяким крупным художником стоят образы его героев. Не стану затрагивать всуе великий русский девятнадцатый век. Но даже в двадцатом веке, в веке модернизма и измельчания художественных форм, имя всякого крупного писателя влечет за собой в памяти имена его героев. Это Григорий Мелехов и Аксинья, это Щукарь и Макар Нагульнов у Шолохова, это Теркин у Александра Твардовского, Иван Денисович и Матрена у А.Солженицына. Что говорить о Булгакове; хоть это один из самых нелюбимых мной писателей, нельзя ведь пренебречь тем обстоятельством, что он оставил целую галерею ярких, запоминающихся образов.
     Перечитываешь "Царь-рыбу", "Печальный детектив", перечитываешь "Прокляты и убиты". Множество персонажей, у некоторых живые черты. Слишком малые, впрочем, чтобы явить полнокровную жизнь. Закрываешь книгу — и они гаснут, как гаснет (чуть затянуто) изобра- жение на экране старого черно-белого телевизора...
     Пережить своих героев, это ли не самая страшная участь для писателя? Это ли не самое красноречивое свидетельство несостоятельности творческой судьбы?