Author: Сергей Федякин
Title: НЕ БУДЕМ ВЫРУБАТЬ ЛЕС
No: 9(27)
Date: 21-09-99

     
     ЦИТИРОВАТЬ СОБСТВЕННЫЕ высказывания — занятие не самое умное. Но когда писалась прежняя статья ("День литературы". 1999. № 2) — и в голову не приходило, что смысл фразы: "Год 1991-й. Он словно ножом рассек прошлое и будущее русской литературы",— можно не только перевернуть вверх ногами, но и глазом по строчке проехаться по какой-то немыслимой кривой. Поначалу каза- лось, что Александр Агеев ("Знамя". 1999. № 6) только на твое сочинение смотрит глазом ретивого постмодерниста, которому "побоку", что написано, лишь бы свой "смысл" извлечь. (Напористый критик почему-то вычитал из статьи очередной "наезд" на постмодернизм,— было бы на что наезжать!— и похвалу четырем прозаикам. Право, попытка показать, что не один Галковский, но почти вся наша "молодая проза" стоит в "бесконечном тупике", может показаться похвалой только чересчур торопливому человеку). Но "наезд" самого Агеева на Валентина Распутина и вообще "деревенщиков" в том же номере "Знамени" лишь подтвердил: дело не в причуде критика, дело именно в том, что год 1991-й "рассек" будущее (нынешнее "настоящее") русской литературы.
     "...Своеобразный "гуманизм" навыворот, вообще свойственный "деревенщикам" — когда в избе они видят больше души, чем в человеке, который ее ставит, героически надрываясь"... — осколок фразы, за которым стоит "общее либеральное место" 90-х годов. Это не просто душевная черствость городского жителя, но и упрямое нежелание допустить, что в свою избу можно вкладывать не только труд, но и душу. Дом крестьянина, того крестьянина, которого оплакали "деревенщики", — это не только стены и потолок, но и его семья, и его душа, и даже центр его мировоззрения. "Деревенщики" вслед за крестьянскими поэтами начала века воссоздали осмысленный крестьянский космос, где земля — не средство заработка, где за каждым умелым взмахом топора плотника — своя философия, где изба — не просто "крыша над головой". И либеральная критика 60-х, сосредоточившаяся в "Новом мире" Твардовского, умела-таки понимать это мироощущение (полистайте, к примеру, давнюю рецензию Инны Борисовой на "Привычное дело" Василия Белова).
     Для нынешнего "прогрессивного" критика человек, который душу вкладывает в дом — это существо не только "странное", но — иноприродное. Потому и вместо критики — "глухой глухого звал к суду судьи глухого..." Старательный "гуманизм" и взгляд на жизнь — только из своего окошка.
     Но и крестьянской душе никогда не понять, что дом нынешнего горожанина (пусть и далеко не каждого) — это только "место жительства", только "количество": метры, цена, "удаленность от центра"... — то, что легко идет на размен, на обмен, на куплю-продажу. И писателю, который вышел из крестьянского мира, вряд ли понятен "гуманизм" критика, для которого крестьянский мир — "безлюбая, механическая, тупая, несчастная жизнь".
     Нынешнее литературное пространство, действительно, рассечено. Не потому ли горькую фразу из статьи — "рассек прошлое и будущее", Александр Агеев захотел прочитать со своим смыслом и умыслом, иначе проводя линию "разреза": "отсек", "отделил" будущее от прошлого? Если бы только "отделил"! Но другой отклик на ту же "сентенцию", отклик "со своего берега", обозначил и в прошлом (20-30-е годы) мучительную линию разреза там, где раньше, из 60-70-х, ее разглядеть было не так просто.
     
     <_****_>
     Валентин Распутин (см. "День литературы". 1999. № 5), прочитав про "свое" и "чужое", глянул в наше литературное прошлое и "чужое" обозначил с резкой четкостью, назвав лишь два имени: Бабель, Олеша... И этот ответ не может не родить новых вопросов. Что мы сегодня назовем "своим" и что "чужим"? От этого зависит будущее не только русской литературы, но и всей русской жизни.
     "Деревенщики" (точнее было бы назвать крестьянская проза) принесли с собой в 60-70-е годы не только темы, не только мировоззрение, но и то созидающее начало, которое могло примирить давний и мучительный раздор между "империей" и "почвой", "государством" и "народом". И эта трещина породила не только темы: "Петербург и Москва", "столица и остатняя Россия", "центр и окраины". Чуткий слух мог уловить линию разлома даже в литературном языке. "Аввакумовский слог", ворвавшийся в литературу через Лескова, а позже — явно и косвенно — через Розанова, Ремизова, Шмелева и других — стал наступлением "народного литературного языка" на язык "национальный". "Деревенщики" не побоялись соединить то, что далеким эмигрантам казалось несоединимым, они разрешили "апорию", сформулированную русскими на чужбине в 20-е годы: "народный язык и язык национальный никогда не настигнут друг друга". С "деревенщиками" установилось равновесие между Лесковым и Тургеневым. К сожалению — только в языке, только в художестве.
     Ничто не родится без почвы... Но ведь и почва почве рознь. Особенно — в России. Тема "Москва и Петербург" не случайно стала столь животрепещущей в XIX в. И ведь не случайно и в ХХ в. писатели-москвичи и писатели-питерцы относились друг к другу с редким "взаимонепониманием". Но этот "тайный раздор" внутри русской литературы (и, разумеется, культуры), многое определивший в самой ее жизни, не исчерпал "разнопочвенности" русской жизни. Если двинуться на Восток — то и здесь будет множество "несходств", и Ангара так же не похожа на Алтай, как "суровые" герои и героини Распутина на "отчаянных" героев Шукшина. А ведь есть еще благородный и сдержанный даже в балагурье русский Север и затейно-говорливый русский юг.
     Бабель, Олеша, вообще все, кого критики эпохи рождения советской литературы окрестили "юго-западом", тоже взошли на российской почве. И одесская речь, сколь ни чудовищно она звучит для крестьянского или писательского уха, — это тоже какой-никакой, но "диалектик". Да, Бабель больше учился у Мопассана, нежели у Толстого. Ильф с Петровым пересоздали европейский плутовской роман. И Олеша "хлебнул" Гофмана. И на всем, разумеется, лежала печать Одессы, от которой передергивало не только Бунина, не только Михаила Бахтина, не только Михаила Пришвина. Но если отторгнуть Бабеля, который, все-таки, пытался писать не только про Беню Крика и не только про "головорезную" конармию, если оттолкнуть Олешу, который, будучи "в возрасте", сам сетовал, что все-таки родной язык его — польский, но, тем не менее, вполне по-русски пришел к своей поздней "не-литературе", если "Юго-запад" объявить "чужим", то не начнут ли все жесточе прочерчиваться границы и между другими "почвами" — Севером и Югом, Москвой и Петербургом, Орлом и Курском, Ангарой и Алтаем?
     Русская литература давно уже не "дерево", где есть ствол, ветви, листья... Русская литература — большой лес, где растет и кряжистый дуб, и стройная рябинка, и веселый ясень, и горькая осина. И не отдельные березки, а многошумные рощи. И есть не только северный кедр, но и южный кипарис. Когда критики 20-х годов готовы были поставить Бабеля выше Льва Толстого, это было, в лучшем случае, недоразумение. Но и лес — это не только высоченная сосна, но и приземистый орешник или крушина. И даже хвощ, папоротник. И даже мох. Не так давно русский лес тянулся с севера на юг и с запада на восток. И если мы сами начнем вырубать южную или западную растительность — не обернется ли это новой бедой, и не только для литературы?