Title: ПИСЬМА О ЛИТЕРАТУРЕ No: 10(28) Date: 12-10-99
По мере того, как наше время становится прошлым, свидетельства о нем приобретают иную ценность. Поэтому следует особо отметить, что здесь публикуются реальные письма различным корреспондентам, отправленные и неотправленные, но касавшиеся узловых моментов развития отечественного литературного процесса. Что-то с тех пор почти забылось, что-то, напротив, стало более ясным. Но все до сих пор витает в воздухе, которым дышит наша литература.
Письмо первое. 9 августа 1990 года.
Уважаемый коллега!
Не знаю кто как, а я рад за Виктора Ерофеева, за полученную им возможность без особой оглядки на цензуру публично высказывать сокровенные мысли, за случившееся наконец-то обретение им собственного имени (долгое время делимого с почившим ныне Венедиктом); рад и за советскую литературу, которая впервые учится отрицать самое себя — а без этого нет истинной литературы. Короче — рад. Возможно, радость моя покажется неуместной на фоне Чернобыля, Сумгаита, Тбилиси, пустых магазинных полок и перестройки, но появление рядом с истинными страдальцами армии профессиональных со-страдальцев, с гордостью носящих форменные траурные одежды — ненормально. А уж когда эти сострадальцы сплошь и рядом начинают бить по рукам тех, кто хочет и может на деле прекратить или уменьшить чужие страдания, то видишь что-то жизнеутверждающее даже в человеке, с оптимизмом справляющем поминки — пусть даже по советской литературе.
Впрочем, помнится, полтора века назад подобное написал некто Белинский: “У нас нет литературы”. Так что возвращается ветер на круги своя, а сам Виктор Ерофеев вправе претендовать на роль “неистового Виссариона” от (пост-? мета-?)модернизма. Отчего же не радоваться чужим радостям?
Но вот здесь я начинаю спотыкаться на некоторых логических неровностях авторского текста. Скажем, как справлять поминки по советской литературе, раз она, по словам Вик.Ерофеева, представляла собой нечто вроде тыняновского поручика Киже, “фигуры не имеющего”? И как в свете последнего решения выглядит пассаж о трех измерениях несуществующей советской литературы: официозном, деревенском и либеральном? Целых три измерения — это же длина! ширина! высота, наконец!
Но предположим, что автор заменяет понятие “советской литературы” понятием ряда национальных литератур советского периода. А как он тогда отличает русскую литературу от украинской? По языку? Но в таком случае мы должны будем признать Макса Фриша немецким писателем, Чингиза Айтматова — русским, латиноамериканскую литературу скрестить с испанской, швейцарскую — вообще лишить сущности, австрийскую — аншлюсом присоединить к немецкой, а все англоязычные рассматривать в качестве сорока тысяч братьев. И веселенький этот пейзажик набросан рукой вроде бы европейски образованного и гуманитарно мыслящего критика и прозаика? Полно! Шутить изволите?
Нет, конечно, Виктор Ерофеев прекрасно понимает, что творчество различных писателей объединяет в литературу не столько общность языка (хотя и это важно), сколько общность культуры как совокупного способа человеческой деятельности,— иначе не стал бы и речь держать о “другой”, “альтернативной” литературе, создаваемой всё на том же русском языке.
А особый способ деятельности, отличный от прочих, на территории СССР существовал и существует. Стало быть, существовала и существует советская литература как одна из эстетических составляющих этого способа деятельности. Что же касается эмигрантской литературы (русскоязычной прежде всего), то вот ее действительно нет как целостного явления.
Здесь надо признать, что дореволюционная российская культура полностью принадлежит прошлому, и даже восстановив все храмы с монархией вместе, мы восстановим лишь оболочку, лишь внешнюю форму той культуры, свет которой, как свет погасшей звезды, еще долго шел к нам с творчеством писателей “первой волны” эмиграции. Что до “второй”, послевоенной и “третьей”, диссидентской волн, отторгнутых собственно советской культурой, то нельзя не признать ее, отторгнувшую, той тяготеющей массой, вокруг которой и вращаются миры Солженицына, Бродского, Аксенова, Максимова, Зиновьева и многих других писателей — наших бывших соотечественников.
Если честно — разве их произведения не писались (а порой — и публиковались) на этой земле, не выросли из нашей — нашей!— колхозно-лагерной, добровольно-принудительной жизни? Разве Шолохов, Пастернак, Солженицын и Бродский — при всей их разности — явления не одной литературы? А вот Бунин (среди “наших” нобелевских лауреатов) хлеба сего не вкушал, он — писатель российский.
Так что за кота суетливо хоронит Виктор Ерофеев под именем советской литературы? Чего там скрывать — соцреализм, “литературу лжи, устремленной в будущее”.
Спору нет, в советском литературном процессе этот художественный метод всячески поддерживался и пропагандировался. Все прочее так или иначе подавлялось и отвергалось как несоветское (антисоветское). Но оно, это прочее — существовало, и ставить знак равенства между соцреализмом и советской литературой отваживались только уж совсем руководящие товарищи, вроде незабвенного А.Жданова, или же теоретики, способные и Булгакова с Пастернаком записать в “соцреалисты”.
Что ж Виктору Ерофееву неймется подпереть этот тезис “с другого конца”? Оговариваясь, правда, на каждом шагу, что и “деревенщики” вот вроде бы отказываются от ценностей соцреализма, и “либеральщики” им наполовину противостоят? Чем ему это выгодно? Тем ли, что на столь мрачно выписанном фоне лучше смотрится реклама близкого автору художественного метода (модернизма как “другой”, “альтернативной” литературы — наилучшей и всеобъемлющей)? Печально, если так. И тем печальнее, что 60-летнее политическое руководство литературным процессом на основе издательской монополии без того нарушило нормальное взаимодействие и нормальную взаимосвязь между различными методами, направлениями, тенденциями и даже жанрами литературного творчества.
Определив раз и навсегда “магистральное русло советской литературы”, оно уготовило не-соцреалистическим течениям роль подводных, то и дело прорывающихся на поверхность, но не более того. Страдали от этого и литераторы “украденной культуры”, существовавшие очень обособленно, словно в вакууме, “под собою не чуя страны”, страдали (прежде всего в художественном отношении) и “все равно лучшие” соцреалисты. Сизифов труд Солженицына, в одиночку пытавшегося отработать за весь критический реализм: от “натуральной школы” до романа-эпопеи; опыт Леонова, тянувшего за собой все серебристые кружевные нити начала века — явления редкие, чтобы не сказать уникальные.
Откуда же пробивались источники иных художественных концепций? С двух сторон: из русской до- и пореволюционной литературы, а также из современной зарубежной — пусть мало, но переводимой и издаваемой. Авторы, условно говоря, первой стороны чувствовали себя хранителями и продолжателями великой культурной традиции (да и были на деле хранителями — но маленького, доступного им фрагмента, осколка этой традиции). Они на полном серьезе изобретали велосипеды, ремонтировали их или делали из старых деталей плюс что-то фабрично-соцреалистическое. Авторы второй стороны разъезжали, в основном, на готовых импортных моделях, прошедших несложный техосмотр на русском языке. Объединяло их одно: непризнание со стороны лит-ГАИ, упорно не дававших и тем, и другим “номера”. И вот сейчас, когда все вроде бы стало свободнее, оказалось, что прежняя разъединенность не преодолена “сама собой”, что существование в вакууме стало привычным, что можно с ходу отвергать все “не свое” и пытаться занять опустевшее место “соцреализма”, возможное только при сохранении издательской монополии (неважно уже, в чьих руках и на каком основании), при продолжении деформированного течения литературного процесса. Вот что печально слышать и видеть, вот где я вижу корень зла, из которого еще произрастут многие смертельные цветочки и ягодки.
С уважением