Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 10(28)
Date: 12-10-99

     
     Передо мной — новая повесть Григория Бакланова “Мой генерал” (сентябрьский выпуск журнала “Знамя”) — несомненно, лучшее произведение минувшего месяца. С литературной точки зрения нет ни одной страницы, где бы чувствовалась сила возраста автора, старческое дрожание руки. Пример редкого соединения таланта, мастерства, опыта. В отечественной словесности сегодня представлено необозримое множество произведений, авторам которых кажется, что всякая их мыслишка, всякий вздох, всякий вздор достойны читательского интереса. Г.Бакланов не скрывает, что написал повесть, отталкиваясь от собственного опыта, но это вовсе не “полумемуарная” литература. К чести писателя, автобиографический материал он отфильтровал и переплавил в самостоятельное художественное произведение.
     Сюжет начинается издалека, с советских времен, с какой-то ударной стройки, куда рассказчик приезжает в качестве корреспондента. Знакомится с прорабом, который, когда командировка корреспондента подходит к концу, называет ему московский адрес своей жены и ребенка, передает посылку.
     Действительно ли,— размышляет рассказчик,— поручение исчерпывалось только посылкой? Ему кажется (возможно, это только непроизвольное самооправдание), что для завязшего в Сибири инженера-строителя посылка была только поводом дать адрес. Так или иначе, герой-рассказчик быстро находит общий язык с новой знакомой и ее сыном. С женщиной у него завязываются интимные отношения. Однако, спустя время, у нее возникает новый роман, а сына она оставляет на попечение бывшего любовника — женатого, но бездетного. В течение нескольких лет он воспитывается в чужой семье. Мать объявляется многие годы спустя, когда выходит замуж в Италию и забирает туда повзрослевшего сына.
     Удивительно, но эта, в общем, уже немолодая женщина прекрасно находит себя в западном мире, а ее сын, молодой человек — нет. Это очень правдивая ситуация, подмеченная Г.Баклановым,— я сам знаю несколько подобных примеров. Словом, ее сын возвращается.
     Финал повести, а также страшный финал молодого человека на родине я излагать не стану,— при желании читатель сам узнает это. Скажу только, что начиная примерно с середины повести, от чтения невозможно оторваться.
     И все-таки... В повести есть порок, возможно единственный, но настолько значительный, что по весу может поспорить со всеми ее многочисленными достоинствами. Григорий Бакланов обращается к настоящему, и это прекрасно. Пишет талантливо, трогательно, удивительно цепко изображает все изменения, происшедшие в последние полтора года в жизни людей и страны. Но все, что продиктовало эти внешние изменения, что кроется за ними,— от его пристального внимания ускользает. Духовные механизмы новейшей эпохи он понять не может или не хочет. Потому настоящее в образе удачливой любовницы и ее сына (разумеется, и для автора) носит черты чего-то неведомого, способного обернуться то забавным зверьком, то чудовищем. Внутренний мир этих людей непонятен ему, а следовательно, остается нераскрытым и для читателя.
     Здесь же, в сентябрьском выпуске “Знамени” напечатана третья книга романа “Свирель вселенной” Олега Ермакова, прославившегося когда-то своей “афганской” прозой. Автору не откажешь в таланте, природа которого — сугубо реалистическая. Правда, в реальности, при свете дня, человеку приходится иногда сталкиваться с таким кошмаром, который он не способен объяснить рационально. К основным составляющим этого перманентного вселенского ужаса, безусловно, принадлежит война, о которой О.Ермаков знает не понаслышке. Раны, кровь, смерть, а если даруется жизнь, то отныне она полна недугов физических и духовных. И это все напрасно?! Ничего в себе не несет: ни искупления, ни спасения перед Богом?! Возможно, именно такие вопросы подвигнули Олега Ермакова обратиться в своей прозе к потустороннему — к потустороннему, с которым, судя по тексту, он знаком лишь как начетчик. Неудивительно, что психологически правдивые реалистические сюжеты оказались переплетенными мистическим флером самого сомнительного свойства. если касаться сюжета “Реки” (так называется третья книга романа), он следующий. Недееспособного солдата, проведя перед этим через все мыслимые унижения, списывают из части, он не возвращается домой, а начинает свои “странствия в Глуши” (выражение из романа), т.е. на лоне природы.
     Описания природы великолепны. Но даже в них автор пытается вплести некие “потусторонние” ноты (“Женский голос звучал монотонно над лугами, терялся где-то в стратосфере...”, “Вся эта местность ждет, чтобы ее расшифровали...” и т.д. и т.п.). У О.Ермакова есть все шансы загубить свой талант.
     Несколько слов по поводу повести Андрея Волоса “Сирийские розы”, опубликованной в сентябрьском выпуске журнала “Новый мир”.
     Как и в большинстве сочинений этого писателя, повествуется о жизни таджикской провинции. Мы не знаем в должной мере жизнь провинции русской, а о таджикской что говорить. Потому, даже если бы эта проза исчерпывалась колоритным описанием восточного быта, она все равно представляла бы определенный интерес. Отдадим должное А.Волосу: его проза (по крайней мере, эта последняя повесть) далека от бытописательства и представляет собой зрелую беллетристику. Иные страницы написаны мастерски. Правда, основным содержанием повести, хотел того автор или нет, явилось не столько развитие сюжета, сколько тема “хозяина и работника” (таджикская версия: наркобарон из предместий Хурамабада и слуга, возделывающий пресловутые “сирийские розы”). А.Волос тщательно проводит нюансы национальной и — шире — общевосточной специфики во взаимоотношениях “хозяина и работника”,— вот обстоятельство, которое не позволяет упрекнуть его во вторичности по отношению к произведению Льва Толстого.
     Конфронтация с текстом (причина этой конфронтации) лежит в другой плоскости. Я ощутил ее с первых строк и какое-то время недоумевал, чем же подспудно раздражает этот довольно искусно написанный текст. Через несколько страниц причина раздражительности приобретает вполне явственный облик. Карим, Рахматулла, Музафар, Ориф, Ислом, Назри, Фарход, Халима — чехарда подобных имен звучит и чуждо, и неприятно. Да, мы, может быть, скифы... но слуху нашему привычны все-таки имена другие. Система образования нам предлагала худо-бедно историю греческого и римского искусства. Это в целом, а если говорить о собственном опыте, то в детстве бабушка читала мне стихи Гете, а не Абая, полагая, что я должен, даже не понимая всех нюансов, привыкать к звучанию иностранной речи — не азиатской!
     Обращают на себя внимание и некоторые другие моменты в повести. Я приведу самый характерный: “В свое время у Ислома родился сын. Однако, добрые люди раскрыли ему глаза на некоторые подробности семейной жизни. Заподозрив жену в измене, он запер ее в доме вместе с младенцем, которого отныне считал плодом чужого семени. Дом сгорел, а Ислом больше не женился”.
     Не приходят ли вам на память в связи с этими строками трагедии самого последнего времени, я имею в виду взрывы домов со спящими людьми? Не имеют ли эти преступления и то, что описывает А.Волос (описывает так, будто происходит нечто само собой разумеющееся) одну и ту же психологическую основу? Вопрос, над которым стоило бы поразмыслить всем неумеренным поклонникам евразийства.