Author: Николай Коняев
Title: ВАЛААМСКИЕ РАССКАЗЫ
No: 10(28)
Date: 12-10-99

     
     
В ТУМАНЕ      
     Был день. Тускловато покачивалась вода. Топорщился черным гребешком далекий берег. Но вот клочьями поплыл над озером туман, пропали и берег, и озерная даль, пропали небо и вода — все затянула белесая пелена, в которой — стоило только отойти на несколько шагов, неясными тенями различались фигуры пассажиров. Еще один шаг — и исчезают и эти размытые тени... И только вязкие, приглушенные голоса доносятся, словно Бог знает из какой дали.
     Постояв посреди вязкого тумана, я спустился в салон. Пристроился в уголке и задремал под ровный гул мотора, под гул голосов, наполнивших салон.
     Когда проснулся, гула мотора уже не слышно было. И за иллюминатором ничего — стекло затянуто пеленой тумана.
     — Давно стоим?— спросил я у соседа.
     — Давно...— ответил тот и, повернувшись к своему спутнику, сказал, по-видимому, продолжая спор:— Один умный человек говорил, что физики, ну и вообще, ученые, похожи на альпинистов, которые карабкаются по отвесным склонам горы. Пыхтят, мучаются, а все равно лезут! А на вершине этой горы богословы сидят и чай пьют. Понял?
     — Это ты к чему?
     — Да к тому, что богословие уже давно поднялось на те вершины знания, которые и пытаются покорить ученые!
     Напротив сидел монашек. Рыжеволосый, с тощенькой рыжей бородкой, с бесцветными ресничками, он промолчал всю дорогу, хотя мои соседи и пытались разговорить его. Только улыбался в ответ и снова опускал глаза, превращаясь в нечто похожее на гриб.
     И вот сейчас он впервые с начал пути зашевелился. Потом тихим голосом проговорил что-то.
     — Что вы сказали?— переспросил мой сосед.
     — Бывает, что богословы и на горе чай пьют, а не замечают, что на другом месте гора стоит. Не там, где на нее залезали...
     — Как это?— удивился мой сосед.— Я не понял, что вы сказали...
     — Это Спаситель сказал...— смутился монашек.— Если будете иметь веру хотя бы с горчичное зерно, то скажете горе сей: "перейди отсюда туда" — и перейдет... Вот может кто-то, кто веру имел и сказал горе, чтобы она перешла, пока они чай пили...
     Он совсем сконфузился, пока говорил. Щеки зарумянились. Уши, прикрытые стянутыми в пучок волосами, зарозовели. Монашек поднялся.
     — Куда же вы? — удивился я.
     — Приехали уже... — конфузливо сказал монашек.
     И, пробравшись в проход, засеменил к выходу.
     Я оглянулся на иллюминатор и даже головой тряхнул от удивления. За стеклом, сероватая, покачивалась бетонная стенка причала.
     — Как же это случилось так?— недоуменно спросил у меня сосед.— Мы ведь в озере, в тумане, стояли...
     Я пожал плечами...
     
ИЗУРОДОВАННОЕ ЛИЦО      
     — Не знаю, как и назвать, то, что я видел тут...— проговорил мой собеседник, пожилой, довольно представительный мужчина.— Я и сейчас себя верующим человеком не считаю, а тогда и вообще не задумывался об этих вещах... Но вот что было... Приезжал я тогда на Валаам по командировочным делам. Больше десяти лет прошло... Монастыря тогда еще не было, только музей.
     Управившись с делами, я отправился вечером осмотреть природу и местные достопримечательности. Забрел, конечно, и на территорию самого монастыря. Долго бродил здесь, пока не столкнулся со своим соседом по гостиничному номеру. Сосед у меня хороший мужик был, только уж очень страшный. Все лицо — в чудовищных шрамах. И днем на него смотреть нелегко, а тут, в сумерках, среди сырости храма — просто как током меня ударило. Отшатнулся даже.
     — О, Господи!— говорю.— Извините, пожалуйста...
     Но сосед не обиделся.
     — Не берите в голову,— говорит.— Другие в обморок падают, бывало.
     — Где это вас? На Невском пятачке, вы говорили?
     — Можно сказать, что и на Невском пятачке...
     — Почему "можно сказать"?..
     — Потому что, если разобраться, то раньше это произошло. Еще здесь, на Валааме...
     — Как это?— спросил я.— Ничего не понимаю...
     — Это верно...— сказал сосед.— Понять тут, действительно, ничего невозможно. Я ведь, дорогой товарищ, в здешней школе юнг учился. В сороковом году нас сюда привезли, и в гостинице, где мы сейчас живем, разместили. Все как положено. Учеба... Строевая подготовка... Политзанятия… Еще комиссар, его Исаак Львовичем почему-то звали, на атеистическую подготовку нас водил. Выдаст каждому по кошке — это такая проволока, на швабру намотанная, — и ведет в храм. Лики святых со стен сдирать. А нам что? Мы же краснофлотцы будущие! Так шаркаем по стенам швабрами, что до кирпича побелку сдираем.
     И вот однажды привел нас Исаак Львович сюда.
     — По свя-ятым разойдись!— командует.— Приступить к уничтожению!
     Мне преподобный Сергий и Герман достались.
     Я кошку в руки взял, проверил — хорошо ли проволока держится, потом преподобных оглядел, прикидывая, откуда ловчей к уничтожению приступить.
     И вот тут, понимаешь, с глазами Сергия встретился...
     Смотрит он на меня, как будто живой. И главное без страха смотрит, а задумчиво так, словно всмотреться пытаясь, что я за человек. И я ... Ты понимаешь, и я сам, как будто не на него, а на себя смотрю... И тоже сообразить пытаюсь, что я за человек...
     Сколько я простоял так, не знаю. Тут комиссар, Исаак Львович ко мне подлетает.
     — Юнга Иванов!— кричит.— В чем дело?
     — Не знаю,— говорю,— Исаак Львович... Чего-то странно мне.
     — Странно?!— закричал комиссар.— А ну, швабру в руки, юнга Иванов! Выполнять приказ! Предрассудок уничтожить!!!
     Он кричит так, а изо рта слюна прямо в лицо мне летит. И какая-то жгучая слюна у него, палит кожу... Я уже и не понимаю ничего. Словно столбняк напал. Но швабру поднимаю и медленно так, железной проволокой по лику преподобного провожу...
     А потом уж и не знаю, что со мной было. Очнулся в постели. Товарищи по школе, конечно, смеются надо мною, но посмеялись и позабыли. И я тоже позабыл... А снова уже на Невском пятачке вспомнил, куда всю нашу школу бросили.
     Вот где ад был... Из наших почитай никого целыми не осталось. И я бы тоже не остался живой, если бы молиться не стал. Прямо передо мной мина разорвалась... Но я, вы не поверите, конечно, не разрыв перед собою увидел, а преподобного Сергия... Как тогда в церкви... И как тогда, очнулся уже в госпитале. Сам цел, а лицо все иссечено осколками...
     
     — Да...— проговорил собеседник.— Такую вот историю мне юнга Иванов рассказал.
     — Чего же здесь удивительного?— сказал я.— На войне много таких историй происходило. Почти с каждым фронтовиком какое-нибудь чудо было... Как мне один фронтовик говорил, дескать, с кем чуда не произошло, все там остались лежать...
     — Верно, конечно, про чудеса...— согласился собеседник.— Только тут другое... мы ведь с бывшим юнгой Ивановым в храме разговаривали, как раз возле стены, на которой фреска. Преподобные Сергий и Герман Валаамские… Похоже, что юнга Иванов эту фреску и должен был счистить, как комиссар приказывал... И вот посмотрел я на Сергия и снова словно током ударило. Лик его, ну точь-в-точь как лицо у юнги Иванова, изуродован...
     — Как же так...— помолчав спросил я.— Как же вы себя верующим человеком не считаете, если такое видели?
     — Как?— собеседник попытался усмехнуться.— Не знаю... Видеть всякое приходилось, а только столько всего наделано, что страшно, понимаете ли, верить. Страшнее всего это для нас...
     На этот раз моему собеседнику удалось усмехнуться.
     Хотя, может быть, лучше бы он и не пытался усмехаться...
     
МОЛИТВЕННИК      
     "Пусть наши молитвы сольются в единый плач
     ко Господу, чтобы те, о ком мы молим, возрадовались
     духом за нашу любовь к ним..."
     Архимандрит Кирилл /Павлов/
     
     Давно уже хотелось выяснить: архимандрит Кирилл /Павлов/ из Троице-Сергиевой лавры — тот самый легендарный сержант Павлов из Сталинграда, или все разговоры об этом — обычная поэтическая выдумка, каких немало бродит среди православных.
     И вот сподобил Господь познакомиться на Валааме с монахами, которые и в Лавре бывали, и со старцем Кириллом беседовали.
     — И так и этак говорят...— сказал инок Сергий.— А сам старец Кирилл, по смирению своему, не отвечает на этот вопрос. Но, судя по всему, сержант Павлов — это он и есть.
     — Он, конечно!— сказал пожилой иеромонах из Троице-Сергиевой лавры, совершавший паломничество на Валаам.— Кто еще против целой армии сумел бы дом оборонить? Только такому молитвеннику, как Кириллу, и возможно этакое...