Author: Олег Павлов
Title: НАШИ БЕДЫ
No: 10(28)
Date: 12-10-99

     
     РОССИЯ НАХОДИТСЯ в состоянии разграбления, а трагедия народа в том, что народ русский, строитель великой страны, приумножавший её-то мощь да силу, теперь выброшена на свалку истории, потому как выброшена на свалку сама наша великая страна.
     Что может тут сделать публицистика? Какой нравственной ясности потребовать и в ком пробудить сознание, совесть?
     Сегодня в каждом человеческом протесте — есть своя болевая точка. Политики, социологи, экономисты врачуют болезни, понятие о которых имеют только сами больные, самое ясное да пронзительное — через боль. И вот лечат человека, а ему ещё больней. Обещают вправить вывих, а он орёт — руку сломали. А стонущих от боли окружают презрением: "деградировавший человеческий материал", "население низкого качества" — словом, недочеловеки, нелюдь, не достойные потраченных на них лекарств. Россия же в образе и подобии живых людей давно всё знает о своей болезни. За каждым стоном, проклятием — осознанный вопрос. Так что обратная сторона даже митинговых народных протестов — это беспощадный диагноз общественного состояния России, поставленный на этот раз её же собственным народом.
     
     Все принятые за годы реформ решения так или иначе входили в противоречие с образом жизни реального человека, так что сами люди с их уже укоренившейся психологией оборачивали преобразования во всех областях в хаос, но это и доказывает, что надо было следовать путём постепенных психологических перемен как в экономике, так и в общественной жизни. Преобразование же подобное катастрофическое самой реальности, всё равно что среды обитания, обрекало человека только на выживание, как и животное, когда кто не приспосабливается к новым условиям существования, тот не выживает — способны же выжить оказались в большинстве только люди аморальные, стремящиеся к обогащению любой ценой и на любых условиях: взяточники, уголовники, казнокрады и им подобные.
     Обречённые на выживание, на приспособление к жизни в насаждаемых условиях, люди живут соответственно к а к м о г у т, а не так, как должно жить по совести и даже по закону. Когда на производстве, где все оклады, ставки, тарифы десятилетиями устанавливались централизованным порядком, а сбыт даже невысококачественной продукции — гарантирован тем же госпланом, было в одночасье отменено государственное управление и отпущено всё на свободу, не подготовленные ни морально, ни технически к подобным резким переменам рабочие, инженеры, директора оказывались именно ни к чему не способны, так что промышленные предприятия обрекались тем самым только на крах.
     То же с обрушившейся в одночасье политической свободой — люди оцепенели, не зная, кому, а главное — во что верить. Когда была одна партия и одна идеология, человек в конце-концов что-то мог понять и делал свой выбор — так сознательно отвергли в девяностых годах руководящую роль КПСС. Но в анархии новых идей и партий уже мало что поняли, голосуя неосмысленно, просто за обещания лучшей жизни, а обещания вырождались в демагогию, оборачивались обманом, ведь за исполнение своих обещаний ни политики, ни партии, придя к власти, ответственности не несут, руководствуясь в своих действиях уже только политической конъюнктурой. Замороченные и обманутые люди не хотят участвовать в выборах своих политических законодателей и надзирателей — они просто неспособны уяснить уже, в чём же суть предлагаемых выборов, чем одни партии отличаются от других, а безразличное отношение людей к политической жизни освобождает политиков от ответственности окончательно. Главное разочарование — одни стремительно обогащаются, другие же стремительно нищают, и так становится понятным, что о д н и о б о г а щ а ю т с я
     з а с ч ё т д р у г и х.
     Люди, в общей массе своей не стремящиеся к обогащению и живущие воспитанными за десятилетия представлениями о необходимом достатке и социальной справедливости, лишаются возможности прожить сносно только на зарплату и всех социальных гарантий, понимая теперь своё существование как угнетаемое — обнищание же, чувство угнетёности всё необратимей порождает в людях равнодушие и к труду, и к оставленным за ними самым общим да демагогическим "демократическим правам", к тому же праву на свободное волеизъявление.
     Выборы в России обеспечивают победу тем, за кого бы большинство населения так или иначе не проголосовало. В России голосует и решает исходы выборов маргинальное меньшинство — а на выборах в местную власть достаточно уже и 25% от всех голосов избирателей, чтоб выборы были признаны состоявшимися, хотя неявка на избирательные участки оставшихся 75% есть такое же волеизъявление гражданское, обнаруживающее истинное отношение граждан к предложенным им на выбор кандидатам, а в ещё большей мере — к самой нынешней безликой избирательной системе. При этом выборы в органы власти районов, областей, городов отданы на откуп местным администрациям — формирование избирательных комиссий, недопущение наблюдателей открывает широкий простор как для предвыборных махинаций, так и для фальсификации уже результатов выборов.
     Всё так оболгано за эти годы, что голосовать уже долго не пойдёт именно решающее большинство — это 25-4О-летние, для которых выборы теряют смысл, так как эта часть общества, и должная быть социально активной, уже ни во что и никому не верит — и настроение потому почти безнадёжное. Разочарованное же большинство толкает власть в объятия жириновщины, баркашовщины.
     Приватизация в России произошла не в интересах рабочих: они не понимали даже её сути. И не в интересах производства: управляющий завода назначался чиновниками от госкомимущества и оказывался им временный, пришлый человек, который даже зарплатой не зависел, как рабочий, от состояния производства, отчего и выгодней становилось просто сдавать помещения из-под остановленного, разрушенного производства в аренду, а рабочие безропотно голосуют за все решения новой заводской администрации, боясь увольнений за свои питейные грешки. Рабочих не увольняют, но и не платят заработной платы — не увольняют, чтоб не платить пособий по увольнению. Взыскание долгов по суду — начало бюрократической волокиты, которую рабочий человек, не имея средств на помощь юриста, редко когда осиливает до конца. Состоянием приватизированного завода и судьбой рабочих не интересуются краевые власти — губернатор, краевая Дума освобождены от ответственности и брать её на себя добровольно уже не хотят. Профсоюзное движение как ещё одна законная форма защиты рабочими своих трудовых прав лишилось смысла, если завод не приносит прибыли и его администрация вовсе не заинтересована в рабочих. Профсоюз уже в самом абсурдном виде превращается на заводе в пособника администрации. Если завод стоит, то рабочие лишаются не только средств к существованию, но и медицинской страховки, так как оплачивать её должно неработающее предприятие. Совершенно обреченными оказываются те, кто проработал на заводе по 20-25 лет — если все, кто ещё здоровы и в силах, увольняются и устраиваются на новых местах, то для рабочих предпенсионного возраста, которых большинство, увольнение равносильно потере пенсионного стажа, он прекращается, когда человек увольняется с завода и не находит в течение ближайших месяцев нового места работы, а пожилых-то нигде и не принимают на работу.
     Если на рабочих или инженеров ещё можно будет выучить, возрождая промышленность, то разруха долгая в сельском хозяйстве пускает на убыль даже не урожаи да надои, а само русское крестьянство — деревенский человек отвыкает от крестьянского труда. Научить же кормиться от земли, научить р а б о т е на земле почти нельзя, ведь земля это не станок, а живая почва, равно как земледелие — не производство, а могущая быть утраченной к у л ь т у р а пользования землёй, ведущей себя по-особенному в разных краях и условиях.
     Крестьяне живут на земле — это ещё одно их отличие от рабочих, которые живут в городах, где свободны люди переселяться, переезжать в поисках работы; поэтому безработица в крестьянских хозяйствах, их разорение влекут за собой последствия одинаково катастрофические — исход из деревень, беспробудное пьянство (вырождение уже физическое). Русская деревня заколочена наглухо в гробовое молчание — о миллионах людей не вспоминают в СМИ, даже в пору страды или посевной.
     Крестьяне беспомощны перед заказчиками — будь то коммерческий заказчик или государственный,— которые могут не исполнить договор или не заплатить, но при том их не объявят за это банкротами и денег с них за ущерб или долги не взыщешь, зато если совхоз, разорённый своими заказчиками, не расплатится по банковскому кредиту, то его объявляют банкротом и распродают всё имущество. Кабальные формы кредитования сельских хозяйств таковы, что ускоряют их банкротство. Сдаётся в залог под кредиты техника, скот — сельхозимущество, с распродажей которого крестьянам уж ничего не остается делать на земле, как и земля остаётся никому не нужной.
     Банкротства коллективных хозяйств подобны поджогу кораблей, но бежать с этих кораблей потерпевшим бедствие колхозникам уже некуда и не с чем, хоть крестьяне могли б получить в собственность или в аренду с правом залога земельный надел и выйти своим паем из того же колхоза целыми да невредимыми, но крестьянам невыгодно выходить даже из таких, обречённых на гибель колхозов, так как их существование в одиночку с теми же кабальными банковскими кредитами будет ещё бедственней. В сельском хозяйстве царит тот же хаос, что и в промышленности — экономическая самостоятельность при советских способах хозяйствования, придушенная налоговыми поборами, неплатежами, инфляцией, с научившимся не работать, а паразитировать на разрухе директорским корпусом и наёмными рабочими, колхозниками, брошенными тем, что их когда-то нанимало да содержало, государством, на произвол цен, заказчиков, директоров.
     Правительство объявило курс на создание фермерских хозяйств, дало начальную свободу и льготы — право на аренду земли, льготное кредитование, но, когда движение стало массовым, бросило его на произвол судьбы. Фермерское движение, набирающее силу, должно было естественно потеснить в России чахнувшие коллективные хозяйства — перенять у них землю, технику, после чего вставал бы уж со всей неизбежностью вопрос о частной собственности на землю. Чиновники согласны были в начале реформ в сельском хозяйстве поощрять частника. Но отдать ему в собственность землю, подчиниться его интересам были уже не согласны. В их интересах — поддерживать на плаву требующие громадных дотаций неэффективные коллективные хозяйства, потому что чиновник сам точно так же паразитирует на дармовых бюджетных средствах и желает к тому же не служить чьим-то интересам, а управлять, исходя только из своих, бюрократических.
     Фермер получил землю худшую из худших, притом большую её часть в аренду, за арендную плату, назначаемую не из расчёта, плодородная она или нет. У него нет полного набора техники, проценты по банковским кредитам так велики, что их нету смысла брать — если берёшь кредит, к примеру, на покупку трактора, то выплачивать после по процентам надо вдвое больше, чем стоил этот трактор. Фермерские хозяйства, поставленные в неравные условия с колхозами, даже несмотря на то, что фермер заинтересованней колхозника в конечных результатах своего труда, побеждаются в России, и доказательство этого поражения — уже массовый исход из фермерского движения когда-то увлечённых реформаторскими посулами трудолюбивейших знающих людей.
     Страна новая, а многие законы остались от старых времён, но действие их оказывается куда более жестоким именно потому, что новая реальность куда жёстче, чем советская. Так не претерпел изменений в отношении подростковой преступности уголовный кодекс, но за это же время изменилось очень многое, притом по существу. Новые реалии — беспризорные дети, массовая безработица у молодёжи и неизвестные до этого виды детской преступности — детская проституция, воровство как единственный способ выживания (у беспризорных детей), вовлечение малолетних в преступления, не ими продуманные и не естественные для их возраста — по сути организация детской преступности теми, кто использует ещё действующее правовое освобождение детей в возрасте до четырнадцати лет от уголовной ответственности в своих преступных целях, руководя их действиями. Инспекция по делам несовершеннолетних способна осуществлять в их отношении только милицейские, карательные функции, тогда как прежде ей вменялась в обязанность работа по исправлению трудных детей и подростков: вместо устройства досуга и отдыха для детей и подростков — расширяют колонии и тюрьмы.
     Но кое-какие законы в России всё же принимаются... Размер пенсий и надбавок, утверждаемый в Российской Федерации всеми ветвями власти как закон — есть законодательный акт, который прямо обрекает инвалидов и пенсионеров на физическое истощение и по сути лишает нетрудоспособных по старости или по состоянию здоровья людей права на жизнь. Сегодняшняя пенсия по инвалидности или по старости — это закон, чисто исполненный в юридическом отношении и подогнанный под конституцию, так что в нём не содежится никаких противоречащих ей или другим главнейшим государственным законам формулировок. И только действие всякого закона обнаруживает его истинное содержание — и в этом случае оно оказывается составом преступления, но за доведение человека до голодной смерти или самоубийства не может быть осуждено само государство, разве только морально, судом общественного мнения, которое юридически также не в состоянии ничего обжаловать, поменять. Такой закон — это государственный приговор в России всем немощным и слабым, закон бедности и нищеты, будто б те положены ни больше, ни меньше как в основу государственной политики. Непомерно низкая пенсия за всю трудовую жизнь.
     Когда переводят человека на положение инвалида и устанавливают состояние ("инвалид от радиации", "инвалид по зрению", "инвалид детства") и группу инвалидности (степень тяжести), то такая категория как "причина инвалидности" не берётся в расчёт. О "расчёте" говорить здесь уместно, так как размер пособия рассчитывается у нас только из суммы потерянной трудоспособности, но притом не учитывается, а по чьей вине потерял здоровье человек — по своей собственной, от рождения, по вине физических лиц или самого государства — и оказывается, что в наших-то условиях именно государство, делая инвалидами своих граждан, не несёт за них какой бы то ни было серьёзной ответственности. Человек лишается по вине государства, на государственной службе здоровья — а государство только и решает, дать ему рабочую группу инвалидности или не рабочую, платить поменьше или побольше, хоть ясно, что чернобыльский ликвидатор — это, для примера, не разбившийся на своей машине автолюбитель. Потеря трудоспособности — есть показатель общий, но в нём не учитывается та степень ответственности, которую несёт то же государство, если посылает своих граждан в приказном порядке на войну или тушить горящий атомный реактор. В прошлом веке в России, при царском правительстве был институт инвалидов, под кем имелись в виду именно те, кто утратил здоровье на государевой службе. Вместо персональных государственных пенсий инвалид армии, ветеран боевых действий или чернобылец сегодня получает паршивый клок — пресловутые льготы, не имеющие никакого денежного выражения, которые ещё должен сам же потрудиться реализовать. Персональные же государственные пенсии получают у нас те — и это не злая шутка — кто руководил государством, а также народные депутаты, генералы и прочие особо ответственные государственные деятели.
     
     Людей озлобляет благополучие власть имущих. Извлечённые на личном опыте уроки в своём большинстве унылы, рождают в людях только ощущение безысходности. "Я не понимаю эту демократию, если всё делается для уничтожения народа" — сознаёт человек. Или думает с тоской о прошлом. Обманутый не раз и не два, человек крепче всего научен не доверять и понимает со всей ясностью только новейшую эту формулу обмана: "Обещали справедливость, борьбу с привилегиями власть имущих, а устроили общество ещё более несправедливое и взяли себе привилегии, какие не снились начальству партийному, даже при однопартийной системе в стране — значит, коммунисты были честнее и справедливей к людям, чем те, кто призывал бороться с ними и получил власть в стране." А меж непониманием настоящего и тоской по прошлому встревает уже волевое решение ни в чём общественном не принимать участия: "Кто нам поможет? Чёрт его знает. Даже люди наши говорят — голосовать больше не пойдём, всё равно по-нашему не будет".
     Нужно ж людям, оказывается, самое малое: получать пенсию, соотнесённую с ценой на продукты и товары первой необходимости; иметь работу и получать заработную плату за свой труд, достаточную для пропитания себя и своей семьи; вернуться когда-нибудь к своим любимым занятиям — писать книжки или учить детишек любви к природе; помощи в той беде, с которой в одиночку хозяйство уже не справится и может только погибнуть; чтоб власть имущие испытывали к людям с малым достатком, к беднейшему населению страны уважение и не внушали бы обществу, что бедняки теперь — это тунеядцы, что бедность — это их собственный порок... Так-то мало нужно русскому человеку для счастья! Так-то близко оно должно быть, малое, неприхотливое, почти как у сироты! И молит человек надрывно, немощно, всей страдающей душой... но только какого ж спасителя?!
     "Помогите всем русским!"
     "Сделайте что-то полезное для народа, идём к концу жизни, а люди и не жили по-человечески!"
     "Замолвите слово в защиту фермера!"
     "Посетите страну детского подземелья!"
     "Спасите как-нибудь село, ведь село погибло!"
     "Помогите несчастным животным!"
     " Ради Бога! Бейте в набат! "
     Вопрос о национальном спасении, осознанный как нравственный и как общественный, расколупанный навроде орешка для народа — вот, где как железом калёным может обжигать публицистика. Публицистика должна иметь своего адресата — так надо знать прежде всего, в гущу чьих душ ты обращаешься. Сегодня — это сам русский народ, терпящий бедствие. Но прямо и открыто к русским не обращается своей публицистикой даже Солженицын, поскольку этот адресат требует уже ответа на главный вопрос, а Солженицын того и не знает, как бескровно возможно возвратить русским великую страну, достоинство и гордость. Солженицын, сделал, что только и мог он сделать как гуманист: утешить, возвышая бедствие всенародное до тех пределов, когда оно выглядит жертвенным и рождает не желание мстить, а сострадание. Но в ответ на "Россию в обвале" звучало и звучит только самонадеяное либеральное карканье. Они так и не поняли, что обвал России — это же не мышкины слёзки, которые никому-то не отольются... Это же увещевали самих власть имущих да болтунов либеральных устрашиться, одуматься пока не поздно! Народ невозможно истребить — принести в жертву. Но возможно довести его до исступления, когда вся громадная невероятная его сила обратится в месть.
     
     ОБВАЛ РОССИИ — ЭТО КОГДА КАЖДАЯ МАЛЕНЬКАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ БЕДА НЕ ВОЗОПИТ О СПАСЕНИИ, А ОБРАТИТСЯ В СМЕТАЮЩЕЕ ВСЁ НА СВОЁМ ПУТИ ВОЗМЕЗДИЕ.
     НАШИ БЕДЫ — ЭТО ПОЛБЕДЫ.