Author: Борис Споров
Title: НА ПОСЛЕДНЕМ ВЗДОХЕ
No: 11(29)
Date: 9-11-99

     
     Приходит смерть — и жизнь обретает застывшие формы. При жизни угадывалось, что э т о в о т сдвинется, э т о повернется, а это изменится под уроком собственной мысли или под натиском общественного движения. По-иному: личное будущее угадывалось в живом развитии — и это, представлялось, главное.
     Смерть — и только тогда все вдруг опростилось, и мы поняли: человек этот и рожден был для лидерства.
     Не уберегли.
     
     Мы познакомились в 1980 году в редакции “Нашего современника”. Уже поговаривали о возможности его работы в журнале, а пока готовили предложенную им статью. Я вошел в отдел критики — он стоял в окружении сотрудников: глянули друг на друга — и я смутился... Тотчас повернулся и вышел в коридор...Рослый, стройный, ясноокий, с пышной сединой, он поразил не только яркой внешностью, но и узнаванием — таким вот я всегда и представлял себе лидера. И еще: из него так и лучилось собственное достоинство, собственное превосходство. И уже тогда, в редакционном коридоре, еще не ведая, кто же это меня так смутил, я подумал: как же трудно ему жить — душа ранима. И как же он одинок — не в редакциях, не в миру, а в домашнем храме, в душе своей.
     Из отдела вышел сотрудник.
     — Кто он — голубоглазый?
     — Дак Юра Селезнев, — последовал ответ, как если бы Селезнева обязаны знать все.
     “Вот он какой”, — подумал и вошел в отдел, чтобы с порога включиться в спор о Достоевском; чтобы затем день за днем сближаться и сближаться с ним, а после смерти вдруг сделать потрясшее открытие — умер не критик Селезнев, умер друг и единомышленник, которого я искал в сотоварищи всю жизнь.
     Селезнев был начитан, умен — и в сочетании с внешностью неотразим. Его относили к рафинированным интеллигентам, хотя в традиционно-светском понимании он рафинированным никогда не был. В нем воплотилась и проявилась коренная народная культура. Селезнев — самородок, а самородок выламывается именно из арсенала национальной исторически сложившейся культуры, а не выпестывается наследственными образованностью и тактом...
     В конце 1980 года одновременно сменялись два заместителя главного редактора. Это само по себе нелепо, тем более, что Фролов, уходивший главным редактором в издательство, не один год фактически руководил внутренней жизнью журнала, вел кадровую работу и легко гасил любые внутриредакционные конфликты.
     Тогда-то одним из замов и пришел Селезнев (вторым — Устинов). Встретили его и восторженно, и настороженно, и ревниво. Менее года поработал он в журнале, но и за этот срок всплескивались вокруг прямо-таки шекспировские страсти.
     Ставка делалась на резкость и решительность Селезнева — и когда в августе главный ушел в отпуск, следом за ним быстренько собрался и ответственный секретарь, эдак на ходу доверительно прошелестев: “Не вмешивайтесь — пусть делает, что захочет...”
     И он сделал, не учтя мелочи: ни на один принципиальный материал не было письменного заключения сотрудников главной редакции. Так что все затем было названо самоуправством, злоумыслом. Повесть В.Крупина, статьи А.Ланщикова, В.Кожинова, С.Семанова — злонамерение подставить главного (!).
     Зачастили рабочие редколлегии с присутствием представителей — осудить. Машина была запущена...
     На секретариате СП РСФСР он сидел в сторонке, возле стены, а в центре, вокруг стола, — секретари, которые и собраны были сказать истину.
     Сохранились записи в блокноте с того заседания. И все ведь имена уважаемые, как медали: Бондарев, Алексин, Доризо, Сбитнев, Шунжик, Носов, Ф.Кузнецов, Исаев — и как же слаженно окрикивали они за “злоумысел”. Не просвечивалось пощады.
     А комиссар из ЦК помалкивал — наблюдал...
     Наконец подняли Селезнева — отвечай. Напряженный, несколько сбивчивый и прямолинейный, он все же сказал то, что должен был сказать: вы не правы... И это вызвало ответный всплеск: мы — не правы!
     “Как вы будете чувствовать себя, когда лет через пять станете выдвигать Крупина на премию...” — одна из последних реплик Селезнева.
     Фактически здесь, на секретариате, его и отстранили от занимаемой должности. И принято это было так, в такой формулировке, чтобы и ответственного не найти, и повиниться за содеянное было бы некому, чтобы главный редактор мог ссылаться на секретариат, а секретариат — на главного редактора, на редколлегию.
     Так до сих пор и не покаялись ныне здравствующие секретари, так и не отменили своего решения. А по сегодняшним политическим событиям — не сами ли себя почтенные и высекли.
     За два с половиной года ни одной публикации. Для литературного критика, для публициста, для бойца — гражданская смерть. Вышла в издательстве “Советская Россия” небольшая работа о творчестве В.Белова.
     — За э т о г о Белова не простят — теперь уже другие… — сказал я ему, когда прочел подаренную книгу.
     — Знаю...
     И вновь о церкви на территории завода “Динамо”. Понятно, там надругательство над верой, там Пересвет и Ослябя, но ведь уже писал.
     — И в каждую публикацию буду вставлять об этом... пока жив.
     — Не простят.
     И не простили.
     Нелепо выглядела рознь Чивилихина-Селезнева. Чивилихин ярился, негодовал, вроде бы, за статью Кожинова, что касалось историка Гумилева и “Памяти”, но была другая причина — наговор. А сойтись и выяснить взаимоотношения, наверное, гордыня и не позволяла — обоим. Мне же они были дороги — и Чивилихин, и Селезнев. Я объяснил, откуда шла провокация, и Чивилихин, способный и готовый понять, тоже согласился на встречу с Селезневым. И договорились, и должны были встретиться для примирения…
     Но уже шел високосный 1984 год — июнь, когда так внезапно не стало Чивилихина, а через неделю — и Селезнева.
     Примирение.
     Его провожали родные и близкие. И вот что удивительно: не было никого из тех, о ком он так вдохновенно писал в своих статьях и книгах. Что это? Нравственное помешательство или еще что-то, другое? Не ложью ли, не предательством ли и разрушаемо наше единомыслие, наше единство — не по грехам ли и перестроечная плеть...
     За несколько дней до отъезда в Германию, до кончины, он позвонил. По секрету пожаловался — болят ноги; и я пожаловался — сам дохожу и дочка-младенец что-то болеет. Последними его словами мне были:
     — Дочка поправится! Дочка — это хорошо... Дети, может быть, и есть главное в нашей жизни.