Author: Юрий Селезнев
Title: “В СТРЕМЛЕНИИ К БРАТСТВУ...” (Отрывки из стенограммы заседания Секретариата Правления Союза писателей РСФСР от 07.12.81. (обсуждение №11 за 1981год журнала "Наш современник")
No: 11(29)
Date: 9-11-99
Юрий БОНДАРЕВ
Дорогие товарищи!
Сегодня мы должны обсудить 11-й номер журнала "Наш современник", высказать свое отношение к напечатанным в нем вещам — прозаическим, критическим и литературоведческим, чего мы давно не делали и что нужно делать, видимо, регулярно.
Журнал "Наш современник" — сравнительно молодой, но завоевал уже широкое признание, доброе отношение к себе со стороны читателей в нашей стране. И, думая о больших заслугах и успехах этого журнала, испытываешь чувство досады и неудовлетворения после знакомства с 11-й книгой "Нашего современника".
В первую очередь хотелось бы сказать о повести Крупина "Сороковой день". Казалось бы, когда автор пишет о "среднепьяном" мужике, или о телевидении, которое, "не успев народиться, вырождается", или о "несчастье ангарских берегов, об убитой земле, зараженной воде", о несовершенстве наших городов — новостроек; или о сельскохозяйственной технике, идущей в металлолом по причине бесхозяйственности — все это, казалось бы, отражает серьезнейшие недостатки нашей действительности, ибо все это есть в реальности. Но не регистрация этих явлений и фактов, не раздражение, не брань, не восклицательные знаки в абзацах повествования, а только исследование причин и следствий может оказать сильное художественное воздействие, только исследование может объемно выявить правду реальности и несовершенства ее и вызвать у нас чувство боли, сочувствия, неприятия мысли, нравственного преодоления преград и ям в жизни нашей.
Крупин остановился на регистрации фактов, ушел от исследования, от познания сути жизненных явлений, оторвал причину от следствия, поэтому, как мне кажется, вещь его художественно не состоялась — в ней чувствуется торопливость, неряшливость в слове, легковесность характеров, как будто писал ее не автор "Живой воды".
Статья В. Кожинова скорее связана с наукой о литературе, нежели с современным литературным процессом. Как мне кажется, автор ведет внутренний спор с формулой Гегеля "Die Menschen und die Russen". Если раскрыть эту формулу, то она означает: "Люди и русские". А смысл этого следующий: существует Запад, то есть люди, и существует Восток, то есть русские, славяне, которые не внесли ничего нового в человеческий дух, в человеческую культуру. Они, славяне, всегда вплетаются, врываются в историю и тянут ее назад. Я думаю, что сказать правду о русской культуре, об истории и всемирном значении русской культуры — задача благородная.
Но в статье Кожинова многие положения вызывают недоумение, запутывают главную мысль. Неужто "Слово о полку Игореве" это не героическая вещь? Неужто она посвящена "посрамлению" плененного Игоря? Если это так, то все в этом литературном памятнике переворачивается с ног на голову.
Я не хочу говорить подробно об этой статье. Среди нас есть теоретики, которые скажут о неточной трактовке Куликовской битвы (по Гумилеву).
В интересной во многом статье Ланщикова мне показалось чрезмерным противопоставление Достоевского Чернышевскому, потому что два великих человека — Достоевский и Чернышевский — наши союзники, два великих человека, которых мы не должны разъединять во имя величия нашей литературы.
Сергей ВИКУЛОВ
Как я понимаю, моя задача на настоящем секретариате, собравшемся для обсуждения одиннадцатого номера журнала "Наш современник", состоит в том, чтобы объяснить, как и почему появились в журнале вызвавшие серьезные возражения с идеологической, да и с художественной точек зрения материалы: повесть В. Крупина "Сороковой день", критические статьи В.Кожинова "И назовет меня всяк сущий в ней язык (Заметки о своеобразии русской литературы) " и А.Ланщикова "Великие современники (Достоевский и Чернышевский)", а также рецензия С.Семанова "История и сплетня".
Дело было так. На рабочей редколлегии, обсуждавшей повесть В.Крупина, я высказался против ее публикации и предложил вернуть рукопись автору как художественно несостоятельную. Признаюсь честно, что я даже не дочитал ее до конца, поскольку уже по первым страницам увидел, что она не сделана ни по стилю, ни по языку, да и сам художественный прием, избранный автором, не показался мне привлекательным.
Ю.И.Селезнев — первый зам.главного редактора, был огорчен моим решением и стал упрашивать меня, чтобы я изменил свое решение. В конце концов была сказана такая фраза: "Сергей Васильевич! Ну хоть в чем-то вы можете довериться мне?"
И тут я сдался. Тем более что Юрий Иванович пообещал пригласить еще раз Крупина в редакцию, сесть с ним рядом, как он выразился, и отредактировать повесть, что называется, по всем направлениям.
Желая подчеркнуть всю полноту ответственности, которую Селезнев брал на себя, я добавил: "Учтите, что я не буду даже перечитывать повесть. Как вы ее сделаете — так все и будет". При этом подумал: "Надо же на чем-то всерьез проверить нового зама" — к тому времени прошло около пяти месяцев, как он приступил к работе.
Разговор происходил перед моим отпуском. Вернувшись из отпуска, я все-таки хотел прочитать повесть В.Крупина, теперь уже в верстке, но не успел, потому что буквально утонул в рукописях, предназначавшихся в очередной номер, до сдачи которого в типографию оставались считаные дни. И однако же я должен был найти время и прочитать повесть Крупина.
Спорна по ряду высказанных в ней положений исторического и идеологического характера статья В.Кожинова. Товарищи, видимо, укажут на эти места в статье. Я хочу лишь предварить этот разговор уточнением некоторых обстоятельств, связанных с ее публикацией. И здесь, как и в случае с повестью В.Крупина, я как главный редактор не проявил, что называется, характера и не настоял на серьезной редактуре статьи, хотя и говорил (притом неоднократно) Ю.И.Селезневу на редколлегии, что статья громоздка по объему, перегружена цитатами, а что касается той части, где идет речь о Куликовской битве, то предлагал ее убрать совсем, указывая на то, что это будет в определенном смысле противоречить той критике, какой подверглись взгляды Гумилева в опубликованном нами же романе В.Чивилихина "Память". Юрий Иванович Селезнев сказал, что, наоборот, этим самым мы покажем свою объективность, и заслал статью в набор в том виде, в каком она была предложена.
Что касается статьи А.Ланщикова и рецензии С.Семанова, то я должен признаться, что не увидел в них ничего предосудительного, а это произошло в свою очередь, видимо, потому что я не попытался разобраться глубоко в их идейной направленности, положившись в этом деле на более компетентного в вопросах литературной критики и литературоведения Юрия Ивановича Селезнева — автора монографии о Достоевском. Статьи посвящались юбилею Достоевского и потому, решил я, Селезневу тут и карты в руки. Понимаю, что я поступил безответственно, не по-редакторски, и готов понести за это заслуженное наказание. Но — с другой стороны — работать, ни в чем не доверяя ближайшим своим помощникам и даже заместителям, тоже невозможно. Слишком велик объем работы, чтобы во всем успеть одному.
Сколь велики ошибки, допущенные нами в № 11, каково их принципиальное значение, кто из работников главной редакции и в какой мере виновен в этих ошибках — секретариат, я думаю, разберется сам.
Со стороны, как говорится, виднее. Скажу лишь, что я лично готов ко всему, ибо понимаю, что за все надо платить.
Евгений НОСОВ
Я член редколлегии журнала. И для меня все, что говорили, очень больно, потому что это перекладывается и на меня. Я, как никто другой, знаю внутреннюю жизнь журнала и имею счастливый доступ к ее внутренним дерзаниям.
О том, что у нас были жаркие дискуссии, диспуты, наверное, говорить не нужно, это всем известно. Мы отказали в публикации романа Белова "Кануны". Вещь сильная, написана большим художником, но показавшаяся нам спорной, с некоторыми идеологическими просчетами. Мы отказались от публикации большого, яркого, размашистого романа "Касьян Остудный" Акулова, по тем идеологическим вкраплениям, которые там существуют. Так что у нас самый принципиальный партийный подход к литературному процессу.
Так получилось, что у нас тема — земля и люди. Нам эта тема дорога. Это очень болезненная тема. Выступить и не ушибиться на ней почти невозможно. Но после того, как я получил 11-й номер, я был не то, что разочарован, я был оскорблен этой вещью Крупина. Я вдруг стал думать: как это могло произойти? Меня взволновало, что "Наш современник" напечатал такую низколитературную вещь; "Современник", у которого учатся другие журналы, на которого равняются, где напечататься — дело чести больших наших современных художников. После того, как у нас печатались Бондарев, Залыгин, Астафьев, — вдруг низкий спотык, какая-то литературная расхристанность. Я сейчас осуждаю не самого Крупина — Бог с ним. Но мы проявили неуважение к своим друзьям и друг к другу, я посчитал это как личное оскорбление, потому что я, как член редколлегии, этого не читал. Но если там значится моя фамилия, то читатель перекладывает все свое недоумение на меня и смотрит на меня, как на сукина сына, который имеет эту фигу в кармане, фигу дешевую. Это меня лично задевает и оскорбляет. Я считаю, что это досадная ошибка, которая ни в коей мере не отражает сути нашего журнала и его принцип постижения человеческих судеб. Я знаю, как трудно работать Сергею Васильевичу, особенно после того, как ушел Фролов, который был важной опорой Сергея Васильевича, был надежным, верным, расчетливым человеком, думающим, хотя и молодым парнем, и на него можно было положиться. Остальной наш аппарат — это такая неустойчивая масса. Все эти 12-13 лет — такой проходной двор, что положиться было не на кого. Было очень трудно работать, потому что поработал человек несколько месяцев, потом какой-то каприз — и уходит. И в этой ситуации делать такой журнал, где каждый абзац — держи ухо востро, где за все нужно отвечать — он и доотвечался.
Что касается Кожинова, там нет диалектического взгляда на предмет и отсюда путаница и мессианство русского народа и его литературы. Каждый народ будет претендовать — евреи, немцы, и мы тут выскакиваем. У нас единственная мессианская задача — и это наша социалистическая литература.
Юрий СЕЛЕЗНЕВ
Такое обсуждение, как сегодня, безусловно, очень важно с разных точек зрения. Оно важно и для того, чтобы осмыслить свою работу. Но наверное, важно не для таких людей, как Сергей Васильевич, который давно ведет журнал, который сделал его одним из лучших, если не лучшим журналом в нашем Советском Союзе, который в полном смысле слова составляет гордость русской литературы. А такое обсуждение — принципиальное и вместе с тем дающее хороший урок — очень важно для молодой и менее опытной части редакции, поскольку состав действительно новый, поскольку еще пока не сложились те отношения, когда у нас складывается одинаковая точка зрения к тем или иным вещам, когда ведутся постоянные споры — что публиковать, что не публиковать, и в такой ситуации Сергею Васильевичу работать трудно, и нам тоже. Поэтому какие-то срывы и ошибки могут быть, но хорошо, что здесь прозвучали мудрые слова о том, что не надо эти ошибки и срывы рассматривать как некую сознательную тенденцию, как попытку встать в позу, продемонстрировать свое самоволие.
После этого я хочу объяснить, что действительно заставило меня как-то в отсутствие Сергея Васильевича подписать этот номер, почему я это сделал, чем я руководствовался.
Вот 11-й номер. Кроме обсуждаемых сегодня материалов в нем есть и другие. Очень хорошая повесть Ивана Никульшина, а никто о ней не сказал ни одного доброго слова, потому что это проза серьезная, сильная проза, и это уже привычный уровень журнала и уже не вызывает к себе даже какого-то интереса. Она читается, но к ней уже привыкли. То же самое можно сказать о статье Ланщикова. Можно к ней предъявить серьезные претензии, но это литературоведческие претензии к критике, связанной с определенным юбилеем и праздником, той критике, которая как будто не заставляет о чем-то особо думать. Здесь говорили о рецензии Семанова, но не говорили о рецензиях Ковалевой и Шурыгина, рецензиях серьезных и правильных, но не вызывающих никаких мыслей и никаких тревог.
Я сам виноват в этом, и в этом есть положительный смысл повести в целом. "Я ведь лгал, я писатель, у меня не получилось, потому что писать нужно правду". Он о себе это говорит? Не о себе. А в этом была задача Крупина, чтобы мы с ненавистью отнеслись к этому герою, чтобы мы думали, что мы не такие люди, а он такой. В каком-то смысле эта повесть мне напоминает "Записки из подполья" Достоевского. И мы знаем, как на него нападали, и он принял весь удар на себя. Так же, как Крупин.
Я не хочу сказать, что автору все удалось. Но когда я подписал эту повесть, я почувствовал, что мы делаем серьезное, правильное дело — и соответствующее последним решениям нашей партии и тому, к чему нас призывают партийные документы. Время суровое, и пора подумать о себе. Насколько это удалось Крупину — мнения расходятся. Большинство выступавших здесь товарищей осудили, сказали, что это неудача. Другие считают, что время покажет. Я в Крупине убежден. Можно вспомнить Василия Белова и его "Привычное дело", встреченное и не такими штыками. И "Пастух и пастушка" Астафьева в свое время вызвали нарекания. Мы сейчас все говорим о "Драчунах". А Крупин попал в 11-й номер потому, что роман Алексеева был приостановлен. Каждое сложное произведение, в котором автор ставит сложные вопросы, вызывает недоумение. Я убежден, что повесть Крупина принадлежит к этому же ряду произведений, которые принимаются не сразу, которые могут восприниматься сегодня с предубеждением. Я думаю, что время заставит нас несколько пересмотреть. Я не могу разделить мнение, что это серьезный срыв и неудача Крупина. Над этой вещью надо работать...
Чем я руководствовался, принимая повесть Крупина? Во-первых, автор довольно талантливый. Повесть "Живая вода", которая была опубликована незадолго до опубликования "Сорокового дня", не могла найти себе место шесть лет. Ни в одном журнале. Она шесть лет лежала в "Молодой гвардии", потом два года — в "Нашем современнике", потом более года в "Москве" и была отвергнута как произведение, социально и идейно незначительное. И в том числе, и в "Нашем современнике". Она не могла выйти в сборнике, который готовился в издательстве "Современник". Но вот она предложена в журнал "Новый мир". Там ее напечатали, не испугались ни новизны этой повести, ни значимости поставленных там проблем. А проблемы там поставлены вполне по-государственному. И пока мы не решим этого вопроса, все остальные вопросы бессмысленны. Нельзя строить коммунизм с пьяным народом, нельзя говорить об обороне со спивающимся народом. И если мы не будем ставить этот вопрос — мы ничего не достигнем. Журнал этого не побоялся. Вещь пошла. Крупин был окрылен таким успехом. "Сороковой день" была написана вслед за опубликованием этой вещи. Наверное, эта повесть носит следы недоработанности, может быть, спешки, может быть, преувеличения своих возможностей. Я, зная судьбу первой повести, зная, что она была отвергнута нашим журналом, а потом напечатана в "Новом мире", я поверил в Крупина, и не только потому, что ему сорок лет, а он двадцать один год в партии.
Действительно, человек по своей боли за сегодняшние проблемы — он партийный. Да, он может ошибаться как писатель, как человек, но он ошибается, болея за правду. Я в него поверил. И когда Сергей Васильевич начал ее читать и она ему не понравилась, я попросил доверить мне, что я доведу дело до конца, что я буду с автором работать. И действительно у нас с ним шла работа на всем протяжении — и в рукописи, и в гранках, и в верстке. И когда в процессе работы "Литературная газета" попросила нас разрешить им опубликовать одну из главок, почему мы должны были отказать? Мы не встали в позу фехтовальщиков, я решил, что никто нас не заставляет с "Литературной газетой" спорить, и почему не пойти навстречу и не дать возможность опубликовать и не усугублять начавшую проявлять себя тенденцию в смысле взаимных уколов. "Литературная газета" выбрала один из самых острых, принципиальных отрывков и опубликовала его. После публикации этого отрывка из повести "Сороковой день", который был прочитан широким кругом читателей, мы ожидали каких-то отзывов. У нас еще были какие-то сомнения. Но никаких отрицательных отзывов не было. "Литературную газету" читают все. И ни один из присутствующих и отсутствующих здесь товарищей не сказал, что напечатана ужасная и отвратительная вещь, а многие знали, что мы решаем этот вопрос. Да, мы видели, что вещь острая, и поэтому, боясь взять на себя ответственность публикации этой вещи, я послал эту повесть на отзыв члену редколлегии, писателю, мнение которого я уважаю, Валентину Распутину. Он прислал очень благожелательный, положительный отзыв. Я дал прочитать повесть другому члену редколлегии, которому я могу доверить, — Василию Белову. Белов высоко отозвался об этой вещи. А потом я дал ее Сергею Васильевичу, и она ему не понравилась. Когда я стал вести переговоры с Распутиным и Беловым, что мы откажемся от этой вещи, они заявили мне, что если дело пойдет так, то дальше они поступят так, как поступил Виктор Петрович, с мнением которого журнал не захотел считаться, и если мы боимся публиковать такого автора, как Крупин, то грош нам цена.
Со статьей Кожинова несколько сложнее. Кожинов 25 лет существует в нашей советской критике, и каждое его выступление вызывает к себе какое-то неспокойное внимание. Кожинов пишет иногда академично, пишет занудно, а между тем каждой своей статьей заставляет нас расшевелиться и думать правильно. Он подумает неправильно, а мы с вами с ним поспорим и будем думать правильно. Кому-то нужно лезть и шевелить нас с вами. И он лезет и шевелит. Не для того чтобы снять с себя ответственность, но я не разделяю многих положений в статье, но я знаю одно, что статья написана с большим чувством. И пытаться приписать ему мессианство неправильно.
Я совершенно согласен с Феликсом Феодосьевичем и думаю, что мой просчет в том, что нужно было указать, что статья печатается в дискуссионном порядке, потому что она такой и получилась. Перед этим проходила вещь В.А.Чивилихина. Она поднимает этот же круг вопросов, и она у нас с этой точки зрения нареканий не вызвала. А между тем две трети редколлегии журнала "Наш современник" считали эту публикацию ошибочной, беспринципной и пр. Однако редакция с этими мнениями не согласилась. Редактор разговаривал с каждым членом редколлегии, пытался убедить их посмотреть непредвзятыми глазами на эту вещь.
Прав Феликс Феодосьевич, что взгляд на русскую литературу глазами Достоевского и Чаадаева — это, безусловно, серьезная ошибка, которая вводит в заблуждение многих читателей, которые считают, что это и есть нечто окончательное и не подлежащее никакому обсуждению. Это не так. То, что это не так, говорит тот факт, что мы сейчас обсудили целый ряд статей, которые с другого боку обсуждают эту проблему. Мы подготовили статью с резкой критикой Кожинова, она прошла, и мы хотим ее публиковать. Мы не хотим, чтобы наш журнал был такой, чтобы идти только по узкой дорожке — и ни шагу в сторону. Мы хотим дать простор широкому кругу мнений. Правильно говорили, что нельзя отменить поэзию и кому-то закрыть тему любви. Но также нельзя сказать, что только такой русский характер, и все. Кто это может сказать? Вопрос не в том, хороший или плохой, лучше или хуже другого. Вопрос в том, что антирусские течения, русофобство стали одной из главных форм антисоветской пропаганды. И это не случайно, потому что антирусские силы пытаются объединить все возможные силы против лагеря социализма.
А это значит, что нужно использовать и Китай, который коммунистический, нужно пытаться внести раскол в европейское движение, где также коммунисты. И стало быть, "нужно говорить не вообще о коммунизме, а о его русской форме, о большевизме, о русском коммунизме, нужно говорить о русском народе". Это не что иное, как удар по центральному звену мирового лагеря социализма. Советский характер сегодня — это не нечто рожденное. В основе его лежит то, что мы называем русским характером. А сейчас на Западе начали говорить, что в основе русского характера лежат шовинизм, терроризм и т.п. Я недавно был в Италии, и у них там в обиходе есть такое словечко в отношении к русским, как "скифози", то есть что-то дикое, отсталое. Постоянно ведется такая пропаганда. Не во всем с Кожиновым, при всех его ошибках и метаниях, можно согласиться, но основная его мысль, что сама природа русского национального характера состоит не в замыкании на самом себе, а в стремлении к братству со всеми людьми, в интернационализме; говорить не о превосходстве одной нации над другой, а говорить, что сила русского характера не в том, что он признает превосходство над другими, а в том, что готов признать в чем-то превосходство других народов над собой.
(Полностью стенограмма публикуется в журнале “Москва”)