Author: Арсений Бессмертных
Title: УМИРАЙ, ПОКА ЖИВЕШЬ (Песни с той стороны воскресения)
No: 12(30)
Date: 14-12-99

     
     Тот без сомнения благоискусен,
     кто ежедневно ожидает смерти;
     а тот свят, кто желает ее на каждый час
     преп. Иоанн Лествичник
     
     
     БРАТЬЯ ВАСИЛЬЕВЫ, легализовавшие в массовом сознании противостояние "большевиков" и "коммунистов", подарили миру (тот же "Чапаев") еще одну замечательную дефиницию. "Красиво идут..." — с иронией, едва скрывающей страх, замечает один чапаевец другому при виде марширующих офицеров-каппелевцев. "Интеллигенты", — сурово отзывается второй. Интеллигенты — стройным шагом, под барабаны, лицо открыто смерти, ни один мускул не дрогнет. Винтовки наперевес. Душа народа, воля народа, его концентрированный образ, его парадный портрет.
     До чего отвратителен нынешний русский. Брюзжащее, голодное создание. Бессильное, зябнущее, стылое. Жиды его ограбили. Демократы. Или коммунисты — все одно. Раз в год является на митинг. Раз в год — с дочкой — в Луна-парк. Раз в год — в милиции. Раз в год — в вытрезвителе. Раз в год — с женой. Ежедневно — сатирики, новости спорта и погода. С запада идет антициклон, вчера были по три, но маленькие, Анечка Курникова прибыла из Калифорнии на Moscow Ladies Open.
     Стоит гараж у железнодорожной платформы. На гараже надпись — уже который год. "В стране голод, кровь и мрак. // Ельцин дурак". Не убийца, не враг, не предатель. Дурак. Русский написал. Обезнадеженный человек. Отчаявшийся — до потери сознания. Написал и уснул.
     Когда-то был иным. Когда-то лапал загребущей рукою Сибирь и Польшу, входил в Париж и Берлин, устраивал революции и бунты, потом сам же их усмирял. Переписывал святцы с недостижимой для прочих регулярностью.
     Теперь утомился. Осел. Кто-то говорит: сосредотачивается. Непохоже. Взгляд блуждает в пустоте, руки ползают по грязной земле. Крайне рассредоточенный персонаж.
     Ну и что делать с ним? Не отвернешься — жалко; а если приглядишься внимательней — так это ж я и есть. Это же я тут в грязи валяюсь, тихо постанываю. Облик человеческий потерял, срам наружу торчит. Как себя-то оставишь? Волей-неволей — спасать надо. — "Есть еще средства, доктор?" — "Есть одно. Жуткое средство, крайнее. В смерть его окуните. Кровь у него водянистая — не хватает главной составляющей".
     Есть у него телевизор, хрусталь, есть "шестерка" битая. Есть собрание сочинений Тургенева. Смерти нет. Не стало Бога — и смерти не стало. Потом вернули Бога — "высшую силу". А смерти нет. Страшно с нею. Боязно. "Страшно есть еже впасти в руце Бога живаго". А нынче-то Бог вышел куцый. Симпатичный даже, ласковый такой. Бог-oберег. Сопровождает по жизни. Бережет от порчи, сглаза и авиакатастроф. Потом превратит в кошку. Или в Наполеона. И опять беречь начнет.
     А смерти нет. Безобразна она. Омерзительна. Как только подступила к одру — прочь заразу из дома! В больницу, в дом престарелых — в концлагеря. Мы смерть победили. Некрологи — вон из газет! Похороны начинаются у кладбищенских ворот (тихонечко, стыдливо) и кончаются через полчаса.
     А еще у нас есть реанимация. "— Знаете ли вы, что Лазарь сказал, когда Христос его воскресил? — Нет. А что вы думаете? — Он сказал "merde". — Почему? — спросил я в изумлении. — Да видите ли, представьте себе, что вы порядком намучились за день, устали, как сукин сын, и только что вы освободились от бед, только что вы задремали, закрывши голову одеялом, как вдруг грубая рука трясет вас за плечо и голос кричит: "Вставай". И вам, слипшимися глазами смотрящему на отвратительный свет, что другое придет вам в голову сказать безжалостному мучителю, как не это — "merde"?.." (Б. Поплавский). Так то Лазарь. Подвиг веры. А у нас — героическое безверие. Героическое вовсе не потому, что Прометеи. По масштабам. По самозабвению, по степени душевного мазохизма.
     Нам здесь милей. "Во тьме и в нечистом месте". Выносила жизнь-матушка, а наружу не хотим. Свыклись с утробой. Пустили корни. Зацвели. Человеческий мох — какие уж тут революции...
     Смерть — чужая. Смерть — это не я. Не мое. Придет, соберет жатву когда-нибудь. Но — извне. Внутри меня смерти нет. И места ей нет. Я — растение, чудесный цветок, сам собою любуюсь. Сорвут, высушат, будем с какой-нибудь милой барышней перемигиваться. А в Берлин не надо. Цветы строем не ходят.
     Нил Синайский: "Если желаешь истинной жизни, ожидай всегда человеческой смерти". Стало быть, не истинная. Зато спокойная. Умиротворенная. Смерти нет— и совести нет. А высшее существо поймет. На худой конец — покарает. С работы выгонят или ребенок простудится. Покаюсь — куда деваться. Торговля есть торговля.
     И не нужно нам правды. Идите вы со своею правдой. Потому как правда — там. По ту сторону. А той стороны нет. Пока живы — не будет...
     Все, надоело. Чего еще там из лужи лепечет эта небритая голова? Схватить за шкирку и — как котенка — в смерть. "Близок конец, готовься, ленивый, к бичам". Тыкать. Возить лицом... И перчатками по щекам — интеллигенты!
     
     Господи, Господи,
     Покажи день-числа кончины моей.
     Взойду я на гору высокую,
     Погляжу во тьму глубокую,
     Вижу я там гробы, свои гробы,
     Привечные наши домы.
     
     Покажи, покажи — об одном прошу. Новую любовь обрету — не чета всем прежним. Последнюю любовь, смертную. С нею и окольцуюсь. "Эту, как сказал я, дщерь Адамову, память, говорю, смерти, я постоянно жаждал иметь сожительницею, с нею усыпать, с нею беседовать и исследовать, что будет со мною по разлучении с телом" (Филофей Синайский). Наблудился. Вот она, невеста моя, принимайте в дом. Свадьба грянет — земля содрогнется!
     Было у нас два героя — Маресьев и Матросов. Первого, летчика, немцы подбили — в лесу упал, ноги покалечил. Месяц к своим полз, росою питался — а все-таки выжил. Второй — на амбразуру кинулся, дот немецкий грудью заткнул. Помер, конечно. Первого — уважаем. Зубами за жизнь уцепился. Второго жалко. Прямо как камикадзе японские. Останься жив, наверное, еще не одного фашиста бы уничтожил. А так — смешно. Провоцирует на беззлобную иронию. "Потом была остановка и пять минут тишины, перемежавшиеся только далеким тяжелым стуком; выходивший по нужде шофер объяснил, что это бьют короткими очередями несколько пулеметов на стрельбище пехотного училища имени Александра Матросова" (В. Пелевин). Между тем — люди одного порядка. Одного калибра. Оба собственную смерть оседлали, в себя приняли. Собственный выбор сделали. Оба со смертью — на "ты". Не причащали небось Сашку Матросова в детском доме — да перед смертью причастился. По-христиански погиб. А Маресьев выжил — тоже по-христиански. Не то что вы, безбогие. Только погодите. Станет у вас два героя — Маресьев и Матросов! В каждом доме портреты повесим, любить их будете больше собственных родителей! Смертельные люди. Победители.
     Подымайтесь, каппелевцы. Винтовок не дают — бейте взором. Словом бейте. Говорите о смерти — на каждом углу, с утра и до вечера, и ночь напролет — дергая за плечо, пиная сапогом засыпающего в грязи. Есть вещи, которые не заболтаешь. В приложении к "Истории русской философии" Зеньковского — обширный списочек "наиболее существенных тем". Тома, знаете ли, написаны об антиномизме, космологии, мировом разуме, персонализме. Есть еще в смете "критика Запада", "социальные искания", "целостность". Есть даже загадочное "сердце". Нет смерти. Жизни, соответственно, тоже. То есть сказано было и об этом — за столько-то лет. Но — "несущественная тема".
     Так получайте в ответ: нету больше философии. Нет богословия. Осталась телеология — общая Цель, торжество по ту сторону Воскресения. Осталась сотериология — цель личная, личное спасение, личное соучастие. Осталась смерть — пресуществление. Смерть в мирской брани — и победа в брани невидимой. Смерть, смерть, смерть. Смертушка.
     
     Я мудрец как идиот
     Солнцу обратив живот
     Созерцаю комара
     Зачарованный с утра
     Рясой огненной трясет
     Над равниною восход
     Но является сквозь смех
     Настоящий Человек
     Он идет орел и вошь
     Весь на витязя похож
     Говорит он не спеша
     Здравствуй мамочка-душа
     Что же ждешь ты молодой
     Укрываяся травой
     Ты бы знал как нелегко
     Всюду видеть далеко
     Всюду слышать голоса
     Капать девочка слеза
     Жить в руках и на руках
     Мерить время в коньяках
     Убежим лежим на дно
     И зароемся темно
     Отвечаю говорю
     Я молитву сотворю
     Сяду стаду в поле гром
     И защелкаю кнутом
     А когда домой приду
     Преломлю дуду уду
     Облаком пустым утрусь
     Паче снега убелюсь
     Обниму немую мать
     И отправлюсь умирать
     
     Умирай пока живешь
     А иначе не умрешь.
     
     Шестая степень: кто взошел на нее, тот вовеки не согрешит. Поминай последняя твоя, и вовеки не согрешиши.