Author: Александр Сегень
Title: РОМУАЛЬДЫЧ
No: 12(30)
Date: 14-12-99

     
     Главный редактор газеты "Свободный луч" отправлял одну из своих самых бойких молодых корреспонденток на съезд недобитых русских писателей в Хамовники.
     — Не мне вас учить, Машулик, — говорил он ласково. — Я полностью доверяю вашему кусачему перу. Надеюсь, завтра в это же время репортаж будет у меня на столе.
     — Вы ж меня знаете, — дернула плечиком Машуля. — Ну я помчалась, Илья Ефимыч?
      — Мчитесь! Да про Ромуальдыча не забудьте впиндюрить!
     — Естественно.
     Вскоре Мария Гликберг, пишущая под псевдонимом Маша Блэкнуар, подъезжала в собственном автомобильчике к известному желтому особняку с белыми колоннами, чувствуя себя полной реинкарнацией своего великого однофамильца, писавшего в начале века под псевдонимом Саша Черный. Можно ли было лучше него выразить сущность и предназначение истинно интеллигентного человека? — "Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности"! И теперь, проезжая мимо приторно сладенького храма Николы в Хамовниках, Машуля презрительно покосилась на него, как будто и он являл собою сиденье прекрасной российской словесности.
     — Ох, какой волдырь я вам впиндюрю! — закатила она глазки. — Ох и заколдобитесь!
     Она припарковалась, напевая что-то из Элтона Джона, и отправилась в логово оголтелых. Войдя в фойе особняка, она чуть не упала в обморок — так сильно пахнуло на нее густопсовым русопятством. Слева газетно-книжный развал оглоушивал сучкастыми заголовками — "Завтра", "Наш современник", "Русь православная", "Патриот", "Терновый венец России", "Россия перед вторым пришествием"... и прочие тритатушки-тритата. Вокруг этой навозной кучи жужжали и роились, как мухи, патриоты всех мастей. На Машу они, разумеется, покосились недобрым глазом, и в каждом взгляде Маша, как ей показалось, прочла: "Это еще что за хорошенькая жидовочка!"
     Съезд проходил на втором этаже. У Маши был гостевой билет, но с гостевыми, как выяснилось, в зал не впускали самым вопиющим образом. Маша готова была сделать вывод, что не впускают только ее, по известной причине, но тут она увидела поэта Юрия Васнецова, который с высоты своего двухметрового роста негодовал:
     — Это чорт знает шо такое!
     Оказывается, и у него, одного из самых оголтелых, тоже был на руках гостевой. Еще удивительнее показалось Маше то обстоятельство, что Васнецов сверкал ослепительной трезвостью — ведь про него говорят, что он трезвым вообще не бывает и пьет одни только алкоголесодержащие напитки, как и положено всем этим есенькам и рубцатам.
     В отличие от Васнецова, который обиделся и ушел прочь, реинкарнация Саши Черного, затаив обиду, осталась в гудящем логове, присматриваясь к другим персонажам. Она очень порадовалась, увидев исторического романиста Дмитрия Бакашова, красующегося в косоворотке, надетой под пиджак, и сапогах голенищами поверх брючин. Что ни личность — так и просится на острие пера! Вот противоположный по цвету фамилии автор чудовищного в свое время романа "Все впереди!", а вот — кубанское отродье, написавшее кирпич с угодливым названьицем "Мой маленький Париж"... А при нем-то, при нем-то какое чудовище! Огромный поп с нечесанными патлами черных волос, подобный Григорию Распутину. А вот и иркутский однофамилец только что упомянутого исторического персонажа. Слава Богу, красноярского дуралея удалось отколоть от этого стада и на веревочке привести в свое стойло! Он тут и не появится. Надо будет к нему слетать и выдоить из него мнение об этом съездике. Завтра же мотануть!
     Целый день Машуля крутилась в хамовническом логове хамов, с наслаждением подмечая, с какой ненавистью на нее косятся. В зал ее так и не пустили, да и незачем было. Все, что происходило в зале, транслировалось по радио в разных комнатах особняка, и доступ в эти комнаты был открыт. Оголтелые выступали с речами, говорили о какой-то там своей, смешно сказать, литературе. Какая может быть литература, если есть гениальный Пелевин! Кстати, тут, в русопятом логове, Машуле повстречался другой "пеле" — Пеленков. Он вел в "Свободном луче" собственную рубрику, в которой иногда позволял себе нелицеприятные высказывания о самых лучших людях России, даже о Гайдаре, Хакамаде и Кириенко. Илья Ефимыч разрешал ему это, поскольку его и Пеленкова связывали давние дружеские отношения. И все же, увидев Пеленкова тут, Машуля удивилась, поскольку почти все оголтелые приветливо обращались с ним. Тут ей, к тому же, припомнилось, что именно Пеленков как-то в шутку сократил название их газеты:
     — А ведь если наш "Свободный луч" подвергнуть обрезанию, — потешался он, — то получится "Сволуч". Не приведи Бог, если кто-то из патриотов до этого додумается!
      Теперь он не спешил поздороваться с Машулей, и она еще больше заподозрила неладное. "Э, брат, да ты с двойной подкладочкой!" — подумала она и несколько затруднилась в своих уже вполне сложившихся впечатлениях — как вставлять в репортаж о съезде оголтелых ведущего рубрики их газеты, да к тому же и друга Ильи Ефимыча. Хотя, можно было и вовсе не писать о нем.
     Наконец, Пеленков заметил ее:
     — Машуля! Собираете ингредиенты для будущей статьи? Очень хорошо выглядите, между прочим.
     — Спасибо. А вы что тут делаете?
     — Да вот... Собираюсь баллотироваться в рабочие секретари.
     — Вы?!
     — А почему бы и нет? — он интригующе поиграл глазами. — Вы что, против?
     — Нет, не против, — поджала губы реинкарнация Саши Черного. — Но только при условии, что вы сядете тут как волдырь на сиденье...
     — Прекрасной российской словесности, — продолжил Пеленков, смеясь. — Знаю, знаю вашу любимую цитатку! Но должен вам сказать, что здесь есть и люди, которых я всерьез уважаю как писателей.
     И он отвлекся, чтобы поздороваться и поболтать с каким-то очередным представителем русского отряда млекопитающих. "Может, я чего-то не понимаю..." — думала Машуля, но все в итоге кончилось благополучно. Когда у них там стали кого-то куда-то переизбирать, то литературное быдло встало грудью против выдвижения в рабочие секретари Пеленкова, его с треском прокатили, а в мыслях Маши Блэкнуар все прояснилось и встало на свои места.
     К концу дня оголтелые все же, как ни крепились, а напились. То там, то сям можно было наблюдать пьяные сцены и раскрасневшиеся рожи. Но самое интересное — к Машуле стали клеиться. Она хотела было и уйти, но тут некий молодой представитель русопятых, довольно усатой и бородатой наружности, подхватил ее под локоток и доверительно прошептал в ушко:
     — Сейчас спускаемся вниз, там будет банкет, нужно занять лучшие места, поближе к осетринке.
     И она отправилась в сопровождении этого экземпляра в ресторан, где уже кое-кто кучковался и начинал помаленьку закусывать.
     — Вы, как я понимаю, гость съезда? — спросил усато-бородатый.
     — Да, я корреспондентка "Свободного луча", — смело призналась Машуля. — Моя фамилия Блэкнуар. Читали?
     — Честно скажу, в руки не беру вашу пакостную газетульку, — в свою очередь выказал смелость он. — Я ее сокращенно называю "Сволуч".
     — Это не вы придумали, — фыркнула Машуля.
     — Нет, именно я! А у меня, между прочим, фамилия — Гусинский. Представляете? Хотя я чистопородный русак и никакого отношения к известному банкиру не имею.
     Вдруг гармошечники и балалаечники заиграли "семь-сорок" и играли, должно быть, целую минуту, прежде чем небанкир Гусинский не сообразил подойти к ним и не рявкнул:
     — Вы что, ошалели? Что вы играете? Для кого?
     Те стали робко оправдываться, что кто-то заплатил им деньги, попросил сыграть еврейское, но если не надо, то они не будут. И тотчас заиграли какие-то там амурские или тужурские волны. Машуля от души хохотала.
     Потанцевав один раз с Гусинским, она улучила момент и улизнула с этого шабаша патриотизма. Садясь в свой автомобильчик, она ожидала погони, разборок, того-сего, но ничего этого не произошло. Она благополучно доехала до своего дома, усталая, но полная страстного желания напоить свое перо желчью.
     Дома она сразу уселась за компьютер. Заботливый муж подал ей крепкий чай и бутерброды, поцеловал в затылочек, но она уже не чувствовала ничего в этом мире так называемого добра, шагнув полностью в мир так называемого зла.
     И она разразилась:
     СБОР БЕСПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ
     Они, оказывается, еще есть! И некоторые из них еще вполне живы! Кто-то вывалил их вчера целую кучу в зоомагазине в Хамовниках. Для конспирации весь этот свальный террариум назывался съездом писателей России. Перестаньте смеяться, дайте мне дорассказать. Ну, конечно. Пелевина там не было, о чем вы спрашиваете! Там не было даже какого-нибудь самого занюханного Шолохова или Шукшина. Зато там были Бармашов, Маркашов, Кармашов, Вормашов, Хаханов, Лоханов, Зачуханов, Муйняев, Чуйняев, Таничев, Маничев, Распуганичев... Продолжать список? Как?! Вы не читали этих гениев российской словесности? Ну вы даете! Конечно, "Мастера и Маргариты" никто из них не написал, но зато все они были в ярко красных косоворотках, в чешуе, как жар, горя, в сапожищах, заляпанных грязью российских глубинок, мордастые, бородастые, животастые, как и положено, по-русски, кривоногие, и у каждого под боком — собственный ряженый поп с огромаднейшим крестиной на пузе. А некоторые даже со своими балалайками и гармониками приковыляли. А как же!
     Кому-то покажется, что я утрирую, но клянусь рогом, все это я видела своими глазами, как и то, что под вечер уборщицы, плюясь и матерясь, выметали из зала целый слой семечной шелухи.
     Но собрались ископаемые не только на балалайках трынькать да семечки щелкать. Оказывается, собрались они, однако, власть делить, сердешные, меж собою. Кому какой кусок ихнего писаковского имущества и дальше лизать и обкусывать, кому по каким заграницам ездить, штоба там о разоренной и опозоренной Руси-матушке слезы горькия лить. И ежель доселе в докладах у подельничков слышалась наигранная горечь по Расее-матушке, то теперича, когда про куски загомонились, стали они не на шутку горла надсаживать да в морды друг дружке вцепляться.
     Смеха ради на этом сборище ископаемых появился настоящий писатель, который настоящие книжки пишет. Пеленков фамилия. Они на него: "Хто таков?" А он им: "Пеленков!" Они ему: "Чегой-то не слыхали про таковского". А он им: "Желаю вам союз лично возглавить, как некогда варяги — Русь". Ну тут уж совсем поднялся гвалт немыслимый: "Ату его! Он не нашенской породы! Да где у него положительнай герой? А нету положительного героя! Гнать в шею!" Тут Пеленков, и впрямь, опростоволосился. Ну нет у него в романах положительного героя. Да и не может его быть в творчестве истинного творца литературных шедевров.
     — Простите, — говорит, — видно, я и впрямь не вашенский. Нет у меня положительного героя. И позиция у меня размытая, это вы тоже в самую точку попали. Ухожу я, прощевайте!
     И ушел...
     
     Машуля перечитала начало репортажа и осталась очень довольна собой. Волдырь на задницу русской словесности получался сочный и болезненный. Она пивнула чайку, куснула бутербродика и в течение следующих трех часов наваляла еще пять громокипящих страниц. Наконец, откинулась к спинке стула, будто насосавшись крови, пьяная от собственных желченосных излияний. Голова кружилась, но не болела, а приятно позвякивала. Часы на стене показывали три часа ночи. Слышно было, как в соседней комнате тихо похрапывает заботливый муж, поэт-неудачник. Ничего, поэтом можешь ты не быть, но найди людей, которые докажут, что ты поэт.
     Оставалось самое сладостное — написать финал репортажа. Машуля задумалась и вдруг радостно усмехнулась — Ромуальдыч! Илья Ефимович выше всех произведений литературы ставил даже не "Мастера и Маргариту", как положено всякому интеллигентному человеку, а неувядающие романы Файнзильберга и Катаева-младшего, что тоже никоим образом не отменяло его интеллигентности. И когда где бы то ни было заходил разговор о представителях так называемой современной русской национальной литературы, Илья Ефимович слюноотделительно смаковал известную роковую фразу про портянку. Ни он, ни Маша не прочли ни единого произведения кого-нибудь из собравшихся сегодня в Хамовниках ископаемых, но убийственная фраза Остапа Бендера навсегда перечеркивала саму возможность существования этих произведений и их авторов.
     Машуля хохотнула, причмокнула и дала последний залп:
     
     На прощанье, довольные собой и ужином в ресторане "Русский пегас", ископаемые, расползаясь, дарили друг другу свои литературные кирпичи, коих за истекший период наиздавали немало, ведь так и не найденное золото партии до сих пор позволяет им беспечно ваять и тиражировать свои опусы. Досталось штук десять и мне, грешной. Да с подписями! Приехав домой, я жадно взялась читать сии творения русских гениев. Взялась за один роман — не смогла дойти до десятой страницы. Взялась за другой, за третий — тот же эффект. Я перелистала все, что мне подарили и почувствовала что-то очень до боли знакомое. Будто один и тот же автор одним и тем же кондовым языком наваял эти, с позволения сказать, романы. Наконец меня осенило. Я вспомнила, где читала все это. Ну конечно же! "Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился..."
     
     От души поздравляю дорогих ископаемых с их очередным съездом! Верной дорогой идете, товарищи!
     Маша Блэкнуар

     Еще раз перечитав весь текст, кое-где кое-что подправив, Машуля доела бутерброды, допила холодный чай и, счастливая, злая, усталая, полезла в кровать к спящему мужу. Растолкать поэта-неудачника не получилось, да и не надо. Она поворочалась и уснула. Ей снился привычный сон — с червями и крысами, с протухшей пищей, которую зачем-то надо было есть, с обгаженным унитазом общественного туалета. Машуля выросла в благополучнейшей московской семье, никогда не ела протухшей пищи и не пользовалась общественными загаженными туалетами, но эти сны почему-то постоянно поджидали юную реинкарнацию Саши Черного по ночам.
     Под утро ей приснились похороны. Хоронили какого-то старичка, вполне пристойного, с наградными разноцветными колодками на черном пиджаке. Но кто-то был недоволен похоронами и все возмущался: "Портянку-то! Он всю жизнь ее нюхал! И не нашли. Без портянки хоронят!" Оказалось, что это Илья Ефимыч. Он плакал навзрыд, бросался на грудь родственникам старичка и говорил: "Что же мы теперь без него будем!"
     Утром, по дороге в редакцию, Машуля припомнила этот сон и очень смеялась. Но какое-то неудобство поселилось в ней, будто и впрямь никак не жить им всем без умершего Ромуальдыча. Она даже пересказала содержание сна Илье Ефимовичу. Тот тоже посмеялся, а прочитав полученный репортаж, расцеловал реинкарнацию Саши Черного и пообещал хорошую премию.
     — А теперь, Илья Ефимыч, — сказала Машуля, отмахнувшись, мол, я не для премий, — хотелось бы смотаться к Обстафьеву в Красноярск. Старик подольет нам маслица в огонек. Так и слышу слова ненависти из его уст в адрес бывших собратьев по перу и русопятости.
     — К Обстафьеву? — улыбнулся главный редактор "Сволуча" и скаламбурил: — Оставь его.
     — Почему? — спросила Блэкнуар.
     — К нему уже Цукерник умчался.
     — Обскакал, гаденок! — восхищаясь прытью Сашки Цукерника, скрипнула зубами Машуля.
     — Кстати, — сказал главный. — Ушкенадзе уже успел сегодня с ранья у Пеленкова интервью взять. Ох и вызверился Пеленков, по стенке писак размазал! Твой репортаж поставим под интервью с Пеленковым.
     — Предпочитаю позу сверху, — возразила Машуля. — Или вы уже забыли, Илья Ефимыч?
     — Не забыл, Машуля, — улыбнулся главный. — Хотя пора бы и напомнить.
      — Постелите пеленковское интервью под мой репортаж, тогда и напомню.
     Машуля своего добилась. Интервью с Пеленковым вышло на одной странице под ее зубодробительным репортажем. Все было хорошо, публика читала и восторгалась. Жаль только, что цитату из "Золотого теленка" пришлось спешно убрать, потому что во всех демократических газетах корреспонденты будто сговорились — у каждого в статье фигурировал старик Ромуальдыч со своею портянкою. "Черти! — возмущалась реинкарнация Саши Черного, вычеркивая Ромуальдыча из своего репортажа. — Кроме Ильфа и Петрова никакой другой литературы не читали!"
     Внутреннее неудобство, поселившееся в Машуле утром среды, не покидало ее и в четверг, почти переходя в неудобство телесное. В пятницу Илья Ефимович повез свою лучшую корреспондентку на выходные дни в Эмирашки, к теплым и ласковым водам Персидского залива. В самолете, усевшись в кресло, Машуля вдруг испытала гвоздевую боль в левой ягодице, вскрикнула, вскочила, стала хлопать ладонью по сиденью, но ничего не обнаружила, никакого колющего острия. Она снова села и опять испытала боль. Будто стайка муравьев собралась в одну точку и там кусала звезду "Свободного луча". Делать нечего, пришлось терпеть неудобство, перемещая тяжесть тела на правую ягодицу. Едва дождавшись, когда самолет взлетел и разрешили посещать туалет, Маша Гликберг поспешила в уединение. Тщательно закрылась там, приспустила брюки, изогнулась, заглядывая в зеркало, успела подумать: "Все же я чертовски похода на ведьмочку с гравюры Бердслея", а потом с ужасом увидела на своем худосочном седалище огромный, наливающийся фиолетовым соком волдырь.
     27 ноября 1999