Author: Александр Михайлов
Title: ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ ПОХОРОНЫ
No: 12(30)
Date: 14-12-99

     
     Можно бы и не дивиться рядовой и, тем более, какой-то стилистически неряшливой попытке устроить очередные похороны в литературе. Хоронили ведь и всю советскую литературу, и могильщики суетились у подножья Горького, Маяковского, Шолохова... Но Илья-то Кириллов ("День литературы, № 9, 1999) хоронит живого писателя, Виктора Астафьева, произведения которого вот уж лет сорок не исчезают из поля зрения критики; на них скрещивались острые перья, терзали их зубья цензуры. Уже само это пристальное и неравнодушное внимание к писателю дает право считать, что мы имеем дело с незаурядным явлением литературы. А вот Кириллов взял да и объявил о "несостоятельности творческой судьбы Астафьева".
     Астафьева и прежде критиковали (и восторгались им), причем с разных сторон, но вот в последние годы упреки и хулы ему идут со стороны патриотической критики, и за этим проглядывает несогласие с общественной позицией писателя. Иссяк ли Астафьев как художник, еще никто не показал и не доказал. Его поразительная творческая энергия в последние 10-15 лет не может не вызывать уважения. Не все написанное за это время равноценно, в последних повестях видны следы торопливости, но в прозе его не поубавилось молодого задора, остроты взгляда, резких характеристических красок, живости, контрастных выплесков смешного и горестного, трагедии и юмора. Вот предмет для разборов! Но на все это накладывается общественная позиция писателя, не совпадающая с позицией патриотических организаций и изданий, поэтому подвергается остракизму и Астафьев-художник.
     Мы с Виктором Петровичем люди одного поколения, испытанные войной, окопники. И тоже не в одну дуду дудим, не во всем согласны друг с другом, спорим, иногда обижаемся. Но мне близок художник и человек Астафьев, я дорожу дружескими отношениями, и мне близка ТА ПРАВДА о войне, которую увидел и по-своему показал он в романе "Прокляты и убиты". Правда, которая хотя бы отчасти объясняет наши величайшие провалы и людские потери в войне. Правда мучительная, невыносимая. К ней подступались в своих произведениях Ю.Бондарев, К.Воробьев, В.Быков и другие писатели его поколения, но ВСЮ правду о войне в то время сказать было нельзя. Я тоже знаю эту правду, хотя бы на своем, окопном уровне. И потому не могу промолчать (скоро некому будет сказать об этом), когда критик Кириллов этаким небрежным росчерком пера объявляет "эпопею" (кавычки тоже несут уничижительный характер) "Прокляты и убиты" "сокрушительным творческим фиаско В.Астафьева". Да и в военной прозе прошлого времени у Астафьева он находит "смесь лирической слезливости и гнойно-кровавого натурализма". Очевидно, имеется в виду повесть "Пастух и пастушка", которая в 60-х годах, по цензурным соображениям, была отвергнута многими журналами, и только благодаря несокрушимой настойчивости Сергея Викулова, с большими цензурными изъятиями, напечатана в "Нашем современнике", а уж после, когда стало возможно, автор опубликовал полный вариант произведения.
     А я помню, в доме творчества, в Переделкино, мы, несколько литераторов, в том числе и фронтовиков, тех, кто видел "гнойно-кровавый" лик войны, всю ночь слушали, как Астафьев читал нам рукопись, и по окончании чтения потрясенно молчали. Слова пришли потом. Эта пронзительно человечная и трагическая "пастораль" не была похожа на все ранее написанное о войне. Илья же Кириллов самоуверенно выталкивает Астафьева в "бытописательство", не подозревая при этом, что для большого художника быт никогда не был помехой в отображении целостности человеческого бытия. Он определяет место Астафьева как "очеркиста" и "литературного фотографа" и ставит диагноз: "Под конец жизни... видимо уже не совсем в здравом уме (!), он решил переплюнуть (!) самого Шолохова, страстно им ненавидимого (?) — зачудил (!) "эпопею" под "Тихий Дон".
     Что тут можно сказать? Кириллов, видимо, человек молодой, коли с такой этической беззаботностью ставит земной предел существования Астафьеву, который сотни раз мог быть убитым на войне. И конечно — смелый, ставит медицинский диагноз. Тут нет предмета для спора, есть только горький осадок от характерной для нынешнего времени критической разнузданности. Я не хочу вступать в спор с Кирилловым ни по поводу "Затесей", с которых он начал инвективу против Астафьева, ни тем более о романе "Прокляты и убиты" (писал и об Астафьеве, и об этом романе и даже отвечал его яростному хулителю из демократической газеты). Отклик мой вызван беззастенчиво грубой, не обремененной агрументами попыткой критика заживо похоронить писателя, снискавшего любовь и уважение миллионов читателей.
     Впрочем, один аргумент Илья Кириллов приводит в пользу своего приговора Астафьеву: он не запомнил ни одного из героев его прозы. В этом случае уже приходится задуматься о "здравом уме" самого критика. Я — старый человек, что греха таить, память иногда подводит, но разве можно забыть бабушку Катерину Петровну из давно читанного "Последнего поклона"? И по-прежнему знакомыми чертами помнится юный лейтенант Борис Костяев из "Пастуха и пастушки" как брат-окопник, который отвоевав и не вылечившись от ран, нашел покой "в безмолвной земле... Остался один — посреди России". А опасный и трагический старшина Мохнаков! Разве не отмечены резкими для запоминания чертами характера Аким и Гога Герцев в "Царь-Рыбе"? Да что перечислять, это проблема Кириллова. Сам я, как живых, вижу и многих персонажей романа "Прокляты и убиты", потому что таких, всяк на свое лицо, не выставленных напоказ, не на виду, а в ратном деле совершающих свой подвиг, во множестве видел на войне.
     Илья Кириллов обещает "впоследствии" написать нечто окончательно свергающее с пьедестала "великих" писателя Астафьева. Интересно, какую методику он изберет на этот раз. Мне попалась на глаза еще одна его статья (к сожалению нет ее под руками) — о повести Г.Бакланова "Мой генерал". В начале критик воздает высочайшую похвалу этому произведению, лучшему, по его мнению, в сентябре. А заканчивает тем, что, мол, все эти достоинства начисто перечеркиваются одним коренным недостатком. Раньше об этом писали так: не отразил влияния партии и комсомола.
     Это тоже было похоже на похороны.