|
Он был сатир, пастух, коровий бог. Почти как Велес иль крестьянский Власий. Ты скажешь: нет его в иконостасе?.. – Но как свирелит между наших строк! Он был смешон. Позорно проиграл своей свистулькой – лире Аполлона. Своей жалейкой... Но листок зеленый навеки к полой дудочке пристал. Она растет из луговой земли где – тростником, где – камышом, где – ивой... Он подобрал тот перелив счастливый в эгейской, златосолнечной пыли. Он поплатился: заживо содрал с соперника поверженного кожу Феб-Аполлон, что слова возалкал, чтоб встало звуку в страх и в огорожу. И, смуглую, ее повесил в грот уроком неразумному дерзанью. Но, точно б не поверив состязанью, живой тростник за Марсия поет. Живая ива узкие листы простерла к зачарованному гроту, и наш камыш ведет все ту же ноту, что Марсий – пленник страстной немоты. Он не поэт, он – то, что было до: он вроде бедной жертвы иль предтечи размеренной и гармоничной речи, пред коей флейта – то же решето!.. Но только на рассвете зазвучит – в Карпатах, Альпах, где-нибудь под Истрой – печальный голос флейты серебристой, – там, далеко, во Фригии гористой отзывно кожа Марсия дрожит... |