Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 12(30)
Date: 14-12-99

     
     Ныне с литературы сняты идеологические "оковы". Но и место в обществе ей отведено достаточно маргинальное. Измельчавшая в сюжетах, выброшенная на обочину жизни, литература тоскует по прежнему вниманию к ней. Но в погоне за общественными признаниями (пишу во множествнном числе, потому что теперь едва ли возможно всеобъемлющее единое признание какого-либо автора или произведения), в погоне за имиджами, премиями и премийками она стала даже не орудием идеологической борьбы, а предметом частных склок, предметом глубоко субъективных, ложных оценок, возможностью сведения счетов и пр. Как следствие в литературе и вокруг нее царит поспешность и невиданное доселе многословие; слова потеряли свое старое истинное значение и напоминают ворохи инфляционных денег.
     Примеров достаточно.
     Я редко читаю коллег-критиков — по этой причине. Даже при наличии несомненных природных данных, как правило, отсутствует честность, отсутствует оущение веса и значения слова. Некоторым исключением в последние годы мне казались литературно-критические разборы обозревателя "Независимой газеты" Марии Ремизовой. Но вот встречаю ее пространную рецензию на последний роман Александра Проханова.
     Проханов — это творчество, неотделимое от политики, от общественной деятельности, а политическая деятельность, напротив, сплошь с элементами творчества, рефлексии, сарказма. Феномен А.Проханова сколь ярок, столь же и спорен: спорны его устремления, непривычная эстетика. Бесспорен социальный и чисто литературный талант, который уже невозможно вычеркнуть ни из отечественной литературы, ни из новейшей русской истории.
     Смешно, но именно это пытается сделать М.Ремизова, и уже в первом абзаце с последней прямотой заявляет: "Александр Проханов лишен дара художественного письма". Далее следует огромная, в полполосы, рецензия с попытками доказательств. Ни одно из них не обосновано сколько-нибудь серьезным филологическим анализом. Что ж, если не удается художественная критика, значит, следует прибегнуть к обвинениям морального плана (советский неожиданно отзвук). Финал рецензии вполне достоин ее начала: роман А.Проханова, делает вывод М.Р., — "документ нравственной патологии". (Сочинение Вовы Сорокина "Голубая моча", фрагментам которого "НГ" щедро предоставила свои полосы, конечно же, патологией ей не представляются).
     Я вспоминаю прошлогодний юбилейный вечер Александра Проханова в ЦДЛ и то, как встречал его многотысячный зал, стоя, под несмолкающие аплодисменты. Казалось бы, что в сравнении с этим чье-то злое бурчание. Однако в искусстве, и в литературе особенно, самые бурные аплодисменты не способны заглушить нескольких тихих правдивых слов и значения того или иного художника. Но выступление М.Ремизовой — ложь. В данном случае не имеет значения, высказана она намеренно или по незнанию (по непониманию). Важно, что это один из красноречивых примеров безответственности в оценках, разнузданности в словах.
     В журнальной прозе и вокруг также происходит нечто подобное. Читая журналы из номера в номер, нетрудно представить, как сложится судьба того или иного произведения. Так, в начале года "Новый мир" публикует пространный роман "Братство, равенство, свобода и одиночество" Михаила Бутова (автор — ответственный секретарь редакции). Роман никакой. Было ясно, однако, что он должен стать одним из букеровских финалистов, ведь букеровское жюри всегда отличалось дурным вкусом. Недавнее присуждение премии именно М.Бутову это еще раз подтвердило. Даже еженедельник "Власть", известный приверженностью либеральным ценностям в политике и культуре, откликнулся с нескрываемой досадой: "Друзья, не будем браться за руки. Пожмем плечами, ей-богу".
     Недавние, октябрьский и ноябрьский выпуски "Нового мира" отданы публикации романа Ирины Полянской "Читающая вода".
     В центре повествования — отношения, возникшие в творческом вузе (институт кинематографии). Его зовут Викентий Петрович, один из старых профессоров, ее — Таня, она студентка. Их отношения не лишены взаимной эротической притягательности, но, спешу оговориться, в них нет ничего сексуального в современном понимании этого слова. Он умный, проницательный и неординарно мыслящий старик, в давние времена сам признанный режиссер, то ли сподвижник, то ли соперник Довженко и Эйзенштейна. (Точный возраст героя не сообщается.) А юная особа, напротив, неопытна, но любознательна, впечатлительна, подвержена внушению и самовнушению. Не исключено, среди серого преподавательского состава не было никого, кто хотя отдаленно напоминал этого режиссера-профессора, и тогда ей пришлось просто его выдумать. Каким он должен быть в точности, она не знала, а потому подчеркнутая элегантность в одежде и аристократическая тросточка совмещаются с демократичным посещением героини с бутылкой "токайского" в общежитии.
     Несколько замечаний по поводу языка ее прозы. Адресую их не столько автору, сколько редакции. В частности, следовало бы умерить женский "метафорический пыл": "Плащ Викентия Петровича развевался, как капюшон удода в период брачных игр". Есть другие фразы, торопливые и смешные: "Растратив свое воображение картинами арабской сказки, Викентий Петрович как-то сел за стол и в один присест написал сценарий "Бориса Годунова". Есть фразы нелепые: "Мы мчались по Москве, то и дело останавливаясь у домов, где жили артисты" (как можно мчаться, то и дело останавливаясь?)
     Параллельно в романе проходит практически вся история становления отечественного и отчасти даже мирового кинематографа, написанная подробно и пышно. Это и воспоминания Викентия Петровича, и собственные познания главной героини, часто переходящие в пространные экскурсы автора, свидетельствующие о его исключительной в этом осведомленности. Не сюжет, пристойный и вялый, не мнимый психологизм, и уж тем более не язык романа, а именно эти отступления являются самым достойным наполнением сочинения И.Полянской, ее беллетризованной "диссертации".
     Лучшей публикацией ноябрьского выпуска "НМ" является цикл Юрия Буйды "Рассказы о любви".
     Каждое его новое сочинение — подтверждение репутации мастера, профессионала. Реалистический тон повествования подчеркивает, как далеко оно от реализма в привычном общепринятом смысле слова. На фоне обыденной, казалось бы, действительности сплошь и рядом возникают странные фантомные образы: горбун, чьим увлечением является безвозмездное раскрашивание трупов в городском морге, одноногий мужчина, у которого нога растет, как русалочий хвост, великан с ледяной спермой. Но самый странный, самый неожиданный образ, пусть явленный даже из четвертого измерения, требует воплощения, которое подчиняется пока только законам, увы, трех измерений. Здесь и происходят неувязки, несмотря на то, что рассказы Ю.Буйды и пишутся собственно под эти "дивные" образы. В сюжетах всегда видна сконструированность, — создать свой полнокровный, пластичный творческий мир писателю пока не удается.
     "НМ" представляет также очередную публикацию Бориса Екимова. На сей раз это "Житейские истории". Жанр не определен ни автором, ни редакцией, хотя это обычные очерки, очерки провинциальной жизни.
     Трезвая, хитрая, крепко сбитая проза, подчеркнуто презрительная к любым духовным невзгодам.