Author: Григорий Бондаренко
Title: СНЫ В НОЧЬ НА МИЛЛЕНИУМ
No: 12(30)
Date: 14-12-99
Вот и кончились все книжки! Как в песне поется: "Кончились все электрички, сигареты, сахар, спички". Ещё бы перечислить мыло, зубную пасту, крупу и прочие вещи. Кончилось буквально всё. Интересно, как ещё рука сама по себе пишет. Осталось только старое Евангелие на тумбочке у кровати, а его читать со страхом не так уж и долго осталось. Время тихонько остановилось в эти рождественские каникулы, и за отсутствием (или скорее кажущимся отсутствием) книг возьмешься за перо сам. Можно было бы считать это письмом, но ведь не тебе же я пишу, любимая моя, нет. Уже ёлки зажглись в витринах магазинов и контор. Так рано начинающаяся предновогодняя и предрождественская суета и нас закрутила в этом году. С конца ноября, хорошо не с начала, ёлки, огоньки, игрушки, поздравления. "Не забудьте купить подарок у нас!" В это время на широкой улице города появляется высоченная ель, её ставят в канализационный люк, и целый месяц она будет грустить в асфальте, объезжаемая машинами, молча.
Ночью снятся сны. Из моей комнаты видно стену и крышу соседнего дома. В моей комнате живёт привидение девушки шестнадцатого века. Она жила здесь с родителями недолго, всё время капризничала, а потом разболелась и умерла от воспаления легких. Привидением она стала, потому что любила ходить на еврейский холм на окраине города и совать нос в неизвестные подземелья. Девушку зовут Кристина, она оставляет на полу (если не подберет слуга) единорогов, листья падуба, сердечки и зеркальца. А на Новый Год она написала мне открытку: "Счастливого тысячелетия!" Миша, кажется, влюбился в это привидение и хочет ее повидать, но она не показывается никому, кроме меня. Привидения лукавы, да хранит нас Господь!
* * *
"Ночью был сон. Мрачный-мрачный. Во сне я был кем-то другим. Мужиком тридцати семи лет, кажется. Действие происходило поздней осенью в лесу возле железной дороги и станции Челюскинской. Короче, я — мужик в каком-то пальто, что ли, и жена моя — прокуренная пьющая баба одних со мной лет, — мы убили человека. Как — не помню. Может быть ножом, несколько ударов в грудь. Это смутно. Ясно — то, как мы прятали труп, завалили его кучей мокрых листьев у холмика, и только шляпа его виднеется из этого куля, шляпа с полями, как мужики лет шестидесяти в Подмосковье носят. Шляпа не слетает с его головы: или туго надета, или вросла, или ... гвоздиком прибита, не знаю. Только одна шляпа и торчит. Потом пошёл снег и всё быстро стало белым, белым. Мертвяка уже не видно, только чёрная шляпа торчит из куля белого, а убрать её или спрятать невозможно! Наверное, надо было её завалить снегом к дьяволу, но во сне, Бог мой, во сне это так трудно, если б вы знали. Мы с моей бабой всё делаем молча и уходим. Только тут я вижу водонапорную башню (одну из двух) и соображаю, что это Челюскинская (или Тарасовская? Забыл уже последовательность). Я говорю своей:
— Вот, смотри, как далеко ушли от... Мытищ-то (Мытищи или Пушкино? Что-то одно из этого).
А она:
— Не видно его из электрички? Плохо спрятали.
И мы идём вдоль железной дороги по заснеженной уже тропке, поглядывая направо сквозь деревья, туда, где он лежит."
* * *
Саша задумчиво усмехнулся, дойдя до конца. Мы неспешно потягивали кофий в типовом Cafe Rouge в центре города.
— Да, это всё твои электрички... Не кончаются. Во сне действительно сложно переломить ход событий, уж если тебя несет, не остановишься. Знаешь, когда я учился в этой кретинской штайнеровской школе, нас, этаких лопухов, учили одному упражнению. Перед сном, когда ты засыпаешь, должен сначала увидеть себя со стороны, а потом наблюдать восход солнца. Это другое солнце, солнце полночи, иногда оно выглядит черным. Когда же ты просыпаешься, последнее, что ты должен (интересно кому это?) увидеть во сне — это закат солнца. Там было ещё много, всего не упомнишь... Конечно, сейчас я просто молюсь на сон грядущий, чего и тебе советую. Акафист Богородице прочитай, тогда бесы донимать перестанут. Я вот вообще снов не вижу: ложусь в три часа, встаю в семь, и сплю на полу, ты знаешь... На кровати у меня спят иконы. Я тебя не буду спрашивать, зачем ты записал сон. Интереснее, не напоминают ли тебе герои твоего сна кого-нибудь из наших знакомых?
— Нет. Скорее они мне напоминают моих знакомых из снов. То есть раньше я видел их издалека, а теперь познакомился поближе. Я имею в виду, ближе некуда. Может быть, я видел их на скамейке у своего подъезда зимним вечером. Они пили водку из горла и лениво матерились. Странно их увидеть во сне здесь. И еще удивительнее побывать в шкуре одного из них. Ну и, возможно, я записал это, чтобы избыть сон, чтобы он не стал для меня или кого-то реальностью. Единственное, что относит эту историю к области сновидений, так это шляпа.
— В шляпе-то всё и дело. Ты, или тот, кем ты был во сне, не мог сбить с него шляпу, потому что она скрывала душу покойника. Душа спряталась: и не давалась тебе в руки, и не хотела улетать далеко. Белый саван смерти замёл твой сон, одна лишь чёрная шляпа зияла возможностью перехода, прятала душу живую от постороннего взгляда. Конечно, уже когда твои герои из сна ушли, неожиданный порыв ветра сорвал горемычную шляпу и понёс её всё куда-то дальше...
Саша, сутулясь, отхлебнул немного кофию. Прошла мимо она, genius loci этого кафе, красивая официантка в чёрном с туманным взглядом.
— Один горячий шоколад, пожалуйста!
* * *
"А потом... Я маленький. То есть, не я, а какой-то другой маленький мальчик лет восьми. В уютном советском посёлке с пятиэтажками и песочницами. В апреле весной брожу по разбуженной пряно пахнущей земле возле красивых жёлтых бараков, в окнах которых уютные цветы, лампы на подоконниках и коробки. Я гуляю один. Возле зеленых гаражей и пустых футбольных площадок. Все люди испугались весны и ещё сидят по домам".
* * *
"Из полуразрушенного поместья Страдбалли Холл мы вышли в какой-то серый туманный день: я, жена моя и дети. Сэр Адриан вышел проводить нас на крыльцо, зябко переминался с ноги на ногу и стеснительно улыбался в густую бороду. Мы шли не спеша мимо забитых сараев и растерзанных изб. Под ногами хлюпала сентябрьская жижица, расползалась. Дети, как всегда, бежали в стороне от нас, стуча палками по заборам и стенам, тихо смеялись. Первым я увидел того самого юрода с огромным колтуном на голове, что всё время прикрывает лицо своё бесчисленными сумками и узелками. Он преследовал меня в Оксфорде, Бирмингеме, Ирландии; в Лондоне перед Институтом ориенталистики он долго провожал меня взглядом.
Здесь он только промелькнул, нелепо взмахнул своими бесконечными узлами, как невиданная птица побитыми крылами своими, и канул во мглу. Следующим стоял грустный ирландец с сизым носом, на ирландце была серая потертая кепка и такой же мешковатый костюм. Потом я увидел первую сидящую бабу в платочке и белом платьице; баба сидела на скамье и смотрела вдаль, ирландец повернулся и посмотрел в ту же сторону. Дети, разумеется, убежали вперед, а мы вдруг увидели под собой склон горы, и я чуть не полетел кубарем вниз. Весь склон был усыпан сидящими бабами, почти все они вязали, кто что: кто носки, кто свитера, а кто и чётки. То и дело иная баба вскидывала голову и в ожидании чего-то смотрела в даль, белёсую и неразличимую. Жена сказала мне:
— Это же праздник. Ты разве забыл?
Она достала из сумки вязание и принялась за мой будущий чёрный свитер. Я заметил: между баб лежали круглые хлеба, пасхальные яйца и соль. Наши детишки визжали уже где-то внизу. Раздавалась негромкая музыка, слышны были звуки рожков, бубнов, гуслей. Кто-то плясал далеко внизу. Гора с бабами колыхалась и плыла. Глянув вниз, я увидел только белое марево, где исчезали звуки и образы".
* * *
Этот склон, я знаю, расположен на дороге в Радонеж, на полпути между Калистово и Радонежем. Внизу течёт Пажа, а мы сидим на песчаном склоне и наблюдаем лес. Уже собраны все грибы и ягоды. Хочется просто помолчать и вглядеться в будущее за бесконечными лесами, теряющимися в непроявленном.
* * *
На западное рождество город опустел. Жители тихо празднуют дома в кругу семьи. Одни неприкаянные русские маленькими группами бродят по улицам: куда-то увозят оставленные велосипеды, допивают вино из початых бутылок, собирают выброшенное из окон оружие. Мы с Мишей и Олегом идём по Рыночной улице в центр города, как хозяева жизни, халифы на Christmas, а с неба что-то уныло моросит, и ни души вокруг. Город в такие безлюдные ночи всегда коварен и тих, он наблюдает за нами из-за углов, и если в тёмную подворотню бросить пустую бутылку, соглядатай города жалостно вскрикнет звоном стекла и опрометью бросится наутек. Мы пьем портвейн из горла, и Миша говорит:
— Пошли на холм?
— Пошли, — дружно отзываемся мы.
— Я как раз нашел новый подъем по ступенькам справа. Уж сегодня ночью секьюрити точно пьют дома.
— Только не открывайте джин, ребята, а то свалится кто-нибудь, как Фил. Помните? Костей не соберете.
— Да ну тебя, — Майк с разбега наподдал ногой глупый оранжевый мешок с мусором. Грязные пакеты, банки и пластиковые тарелки вывалились на проезжую часть. Где-то в начале Рыночной улицы взвыла полицейская сирена, и наша компания припустила по дороге к холму мимо Драконьей башни и городской управы.
К холму мы прибежали уже крича и хохоча. Полиса остались патрулировать центр, опасность, — да и была ли она? — миновала. Наш любимый фантастический холм (mound) встречал нас своей уютной громадой, этакий коренастый пуп города. Деревья и кусты на склоне ночью были черными и смутными. Только внизу у подножия светил яркий фонарь: рядом с холмом была старая тюрьма и странные безлюдные помещения с забитыми окнами. Вокруг холма вилась тропка на вершину.
Ночью рядом с холмом на соседней островерхой башне горит только одно окно. Это дежурный масон наблюдает за порядком в городе, а главное — на холме. Вот и сейчас, забравшись на вершину, мы видим свет в окошке и приветливо кричим и машем каменщику. Он же высокомерно не откликается.
На холме у нас ветер и ночь вокруг. Шуршат и разговаривают друг с другом деревья. У них своя жизнь. Мы выходим на круглую поляну наверху, и город с его ночными огоньками, дорогами и темными силуэтами зданий качается под нами. Некоторое время нужно постоять молча. Потом Миша и Олег разбредаются в разные стороны, а я продолжаю стоять на месте. С шумом пронесся внизу полицейский автомобиль. Вдруг Майк закричал нам:
— Эй! Идите сюда!
Мишка стоял рядом с отогнутой железной решеткой двери в холме. Эта дверь вела куда-то в глубину и была постоянно закрыта, сколько я помнил холм. Сейчас же прутья были отогнуты и войти в холм не составляло труда. Мы спустились по ступенькам глубоко вниз, наверное, на уровень подножия холма, освещая дорогу факелом из скрученных газет. В конце лестницы единственный поворот направо вывел нас в подземную ротонду романского стиля. Свод потолка опирался на мощные каменные балки, холм был над нами. Посреди ротонды, огороженное каменным барьером, зияло темное отверстие колодца. Нас тянуло к нему уверенно и неодолимо; наклонившись над оградой, мы вглядываемся в тьму. Вот скручен последний ворох газет, и я бросаю его в эту подземную пасть. Огненный шар летит, летит, летит, летит, летит... Долго в глубине тлеет, уменьшается горячая точка нашего факела.
— Это mundus, — шепчу я, — Если открыт колодец, это значит, что открыты врата печальных подземных богов. Пойдем отсюда, нам здесь делать нечего.
* * *
Мы сидим на траве на вершине холма, дрожим от холода и пьем джин. Над нашими головами лениво перемещается колесо звёзд. Мы наблюдаем за ним, закинув головы и раскрыв рты. Дежурный масон на своей башне протирает запотевшее стекло подзорной трубы. Наши образы для него становятся все более размытыми и неотчётливыми. На Драконьей площади бьют часы и наступает следующий год, гражданское новолетие лета от Адама 7507, если я не ошибаюсь.