|
"Скажи, спасётся ли Россия? Хоть на цветке поворожи... Молчат, кого то ни спроси я... Хоть ты, пожалуйста, скажи!" Так пишет мой читатель строгий. Он хочет знать наверняка: спасёмся ль дальнею дорогой, иль верой, коль она крепка? Упьёмся мукою кромешной иль вдруг проснёмся на лугу: цветок лазоревый, нездешний цветет на милом берегу! И водят девушки босые по росам пёстрый хоровод... И всё к р а с а в и ц е й Россию тот добрый молодец зовет. И дуб шумит во чистом поле, сквозь кудри солнышко горит, и кот, по чародейной воле, "налево — сказку говорит". И снова в берегах кисельных течёт молочная река, и весел пахарь, пышен мельник: перемололось — и мука из тех волчцов, из тех каменьев пушистой сыплется волной!.. "Скажи, твоё какое мненье? Уж мы ль не пуганы бедой?!" И всё-то жаждет обольщенья: мол, подпою его мечтам. Но я-то помню: "Мне отмщенье и аз — воистину! — воздам". И то касается не личной — соборной, стало быть, судьбы. Едва ли быть муке пшеничной от костоломной молотьбы... Он, верно, думает, что в воду прозрачной реченьки гляжу. А я давно не вижу броду, лишь на ромашке ворожу. Но как-то так оно выходит: хоть иссуши меня тоска, — "идёт направо — песнь заводит" и улыбается строка. И пусть опять ложится карта, что будет жребий наш суров, что будто с осени до марта не хватит круп, не станет дров, — а всё же варится горшочек на самопламенном огне; а всё же ласточка хлопочет, щебечет ласковое мне. А всё же к Троице берёзку заломим, лентой обовьём. А всё же свежую извёстку для храма — синью развёдем. А всё ж... Привыкла жить в разладе: себя грустней, себя светлей, читать в заутренней тетради, что будет с Родиной моей. |