Author: Евгений Нефёдов
Title: ТЕРКИН С НАМИ
No: 1-2(31-32)
Date: 18-1-2000
ДАЛЬНИЙ-ДАЛЬНИЙ, еще из дошкольного детства, светлячок памяти. Благословенный вечерний час, когда вся большая семья собирается вместе. Приостановлены нескончаемые дела, затихают возня и шум, включается лампочка под лохматым оранжевым абажуром. С чаем уже покончено, на стол водружается сковорода каленых, только что с печки, подсолнечных семечек, и начинается... да нет, не телефильм — откуда ему там, в послевоенных годах, взяться? — живая, мамина, отца или дедушки, сказка, быль, история на сон грядущий.
На этот раз в отцовской руке — небольшая, принесенная им прямо в кармане кителя, книжка с изображением веселого и лукавого бойца на мягкой, уже пообтертой обложке.
— Это солдат, который сварил щи из топора, — решаюсь я первым блеснуть эрудицией, поскольку пока не умею прочесть название.
— А может, Илья Муромец? — по той же причине гадает сестра, вдобавок путая пилотку со шлемом.
— Чапай! — авторитетно говорит старший брат-второклассник, ничуть не смущенный отсутствием у героя усов и папахи.
Отец улыбается. Он и сам сейчас чем-то похож на того солдата.
— Это "Василий Теркин", — наконец объявляет он. — Книга про бойца. Про веселого, доброго и бесстрашного человека.
— Так он воевал? — наперебой галдим мы. — А ты его видел? Он живой? Настоящий?
— Воевал. Видел. Еще какой настоящий!
На войне, в пыли походной,
В летний зной и в холода...
Не помню какого-то четкого впечатления от поэмы в тот самый первый раз — просто был слишком мал. Скорее, вообще, взрослые читали тогда "Теркина" большей частью для себя: он ведь был еще рядом с ними, возвращал их в недавно пережитое... Но одно слово — и это помнится, как сегодня, — уже в начале чтения крепко вошло в сознание: "просоленная гимнастерка".
...Как прошел он, Вася Теркин,
Из запаса рядовой,
В просоленной гимнастерке
Сотни верст земли родной.
Власть не столько самого образа, сколько первого восприятия необычного сочетания слов сработала сразу и навсегда — кажется, даже на губах возник привкус соли.
Слово, возбудившее живое ощущение, наверное, и есть поэзия. Пахнет же, чудится, порохом и свистит картечь, когда читаешь "Бородино"...
Весь "Василий Теркин" — это соль шуток и пота, крови и слез. Глыба соли и краеугольный камень. Скрепляющий материал и ограненный кристалл.
Соли много до горечи. Той, у которой один корень с горем. С горем — но ведь не с прибауткой, юмором, смехом, война же идет по земле! В чем тогда дело, в чем, действительно, соль?
В умении улыбнуться, когда тяжело. Способность и в боли найти в себе силы для шутки, для иронии — свидетельство несломленности человека. Но если такой человек, два, сто, тысячи, миллионы составляют народ — каковы же сила и дух такого народа!
"Василий Теркин" — книга о духе народа, каким он был еще так недавно.
У МЕНЯ нет цели анализировать "Теркина" каким-то литературоведческим путем, опираясь по ходу на его содержание. Книгу все читали, и исследований написано много. Здесь — попытка исследовать собственную память, увиденное или услышанное по этой теме, рассмотреть любимейшего героя как живого, реального человека. А главное — все же понять: есть ли он ныне, Теркин? Выживет ли здоровый и яркий народный юмор среди захлестнувших нас хохмочек и ужимок "одесских" сатириков, которым даже смех публики заранее записывают на фонограмму?..
Теркин смеялся не ради смеха. Он смеялся и смешил для того, чтоб помочь одолеть беду.
Теркин — кто же он такой?
Скажем откровенно:
Просто парень сам собой
Он обыкновенный.
Впрочем, парень хоть куда,
Парень в этом роде
В каждой роте есть всегда,
Да и в каждом взводе.
Ни убавить, ни прибавить к этому наблюдению. С кем из фронтовиков и далеких, и близких войн ни проходилось разговаривать о былом, память любого почти всегда не только воскрешала боль утрат, трудности и лишения каждого дня войны, но и выплескивалась вдруг просветленным: "А вот был у нас один парень!.."
И идет рассказ о своем Теркине — и веселый, и не без шпилек в адрес любимца, ибо привирал-таки он другой раз в своих байках, но непременно — рассказ добрый и благодарный. Потому что даже и в мирной жизни, бывает, так сшибаются обстоятельства, что люди падают духом, а тут — бои, холода, раны, бомбежки, кровь, смерть... Каждый день. Но рядом — этот невесть откуда берущий слова и энергию человек, однополчанин, терпеливо сносящий те же невзгоды, только не дающий им себя подминать, ломать, лишать жизненной силы, пока эта жизнь принадлежит ему самому. Встряхнется от собственных тяжких дум, окинет взглядом хмурых своих товарищей, выдаст вдруг подходящую к случаю прибаутку.
И как будто сон пропал,
Смех прогнал зевоту.
— Хорошо, что он попал,
Теркин, в нашу роту...
— А в нашу, — вспоминал отец после тех вечеров, что прошли в компании "Василия Теркина", — попал такой рядовой Федя Стужин. Фамилия вроде незажигательная, зато в жизни парень умел, что называется, из воды огонь добыть. Тогда еще и "Теркина" мы не знали, а он раздобыл уже где-то гармошку и так наяривал на привалах — куда усталость девалась! А песен знал!.. Точнее, сам их придумывал: подберет любой знакомый мотив и тут же, на ходу, новый текст под него — про нас, всех и каждого, выдает. Надоест играть, так он и без музыки свои куплеты рассказывает. Сперва думали, артист он или что-нибудь в этом роде, оказалось, нет, сапожником был до войны. Бывало, и нам сапоги латал, и опять — под каждый гвоздок своя прибаутка. Жаль, разошлись потом наши дороги. Но память осталась: вылитый Теркин!
Вылитый, похожий, точь-в-точь, как в книжке... Думаю, что была в таких вот сравнениях и доля восторженного преувеличения, но разве лишь абсолютное сходство роднит меж собою людей? Человек мог нести в себе какую-нибудь одну теркинскую черту — и уже считался его собратом. Один умел петь или играть, другой верховодил в пляске, третий знал несметное количество веселых историй, четвертый мог забавно изобразить кого хочешь, пятый... Они шли по тяжелой войне, падая от усталости, но живший в них Вася Теркин поднимал и их самих, и тех, кто был рядом с ними. Люди такого склада не развлекали, не паясничали — кощунственно скоморошничать под пулями, они, может быть, и балагурили-то для собственного успокоения, но "работали" этим на общее и святое дело. Поднимали дух, восстанавливали силы, вселяли веру и оптимизм — не давали угаснуть человеческому в человеке.
Они... Ну, а все-таки — он, самый первый, изначальный Василий Теркин — откуда, как говорят, "есть-пошел"? Сегодняшнему молодому читателю, "проходившему" это, как и другие, произведение по монолитно уплотненной школьной программе, а в нынешнее подлое время и того быстрее, или по учебнику, где совсем его нет, едва ли известны такие сведения. Мне довелось впервые узнать об этом от самого Александра Трифоновича Твардовского.
ВАСЯ ТЕРКИН периодически появлялся перед читателями из-под коллективного пера писателей-газетчиков еще во время финской войны. Это был традиционно озорной персонаж сатирических публикаций, чаще всего подписей к рисункам. И вряд ли кто, включая самих авторов этих экспромтов, мог в ту пору предполагать, какая большая судьба и слава придут к этому балагуру, а точнее, к его преемнику, обретшему своего главного и единственного летописца, уже через несколько лет.
Да и кто вообще мог тогда предвидеть, что принесут с собой встающие на горизонте годы!..
В Великую Отечественную боец и поэт входили плечом к плечу.
С первых дней годины горькой,
В тяжкий час земли родной
Не шутя, Василий Теркин,
Подружились мы с тобой.
Не шутя. Не смеха ради, а ради всех тех, кого встречал поэт на дорогах войны, с кого по главе "лепил" собирательный образ своего героя. И герой — вот он, рядом — шел по горячим, дымящимся еще, следам событий, а то и впереди них, туда, где "фронт налево, фронт направо", где "рвутся мины. Звук знакомый", где "вот сейчас тебе и крышка, вот тебя уже и нет".
А он был — простой, обычный, даже не всегда геройского сложения или юного возраста советский солдат, сильный и неуязвимый. Потому что была, сильнее всех тягот,
Мать-земля моя родная...
— К нам, пехотинцам, — рассказывал как-то мне ветеран войны, педагог с Белгородчины Григорий Матвеевич Марченко, — каким-то образом попал посреди войны флотский мичман Толя Мирошниченко. После госпиталя, что ли, так получилось. Ну и душа-человек оказался! Как садимся есть — без очередной истории мичмана никто и ложку ко рту не подносит. "Травил", как он сам выражался, вдохновенно, вещи рассказывал невероятнейшие. И сам же в каждой — главный герой. Но не для хвастовства, как он подчеркивал, а для достоверности. Над тем, чему мы верили — смеялись до слез, а чему нет — и того больше. И он вместе с нами. Помните, скажем, одного из шукшинских героев, якобы выполнявшего важнейшее и секретнейшее поручение в логове врага?.. Так наш Толя нечто подобное еще тогда рассказал и настолько, поверите, завел нас, что наутро мы с бою взяли высотку, к которой не могли подступиться дня три. А тут — смели фашистов! И мичман наш среди первых шел: знайте, мол, что не так уж я и насочинял... Я нашел его после войны, он жил в Винницкой области, стал деловым, серьезным работником, но открытость и добродушие так и были при нем до самых последних дней.
Ветеранов остается все меньше, такова горькая и суровая жизненная закономерность. Может, еще и сегодня держался бы кто-то из них тем бойцовским, теркинским духом, да пришли другие "хозяева жизни" — и не с весельем и шуткой в их адрес, а с насмешками и издевкой... Не Теркины. Не наши. Не русские. Перелистываю сейчас старенькое издание "Василия Теркина" и думаю о том, что к нему тоже никогда больше не прикоснется и рука моего отца. В день, поздний вечер которого внезапно стал последним в его жизни, мы виделись в больнице, и я поразился тому, что он находил в себе силы для прежней улыбки, доброго слова, просил подбодрить мать, не велел раскисать никому из нас. Что-то пронзительно знакомое было в том, как держался он в те минуты, но уже позже, стоя перед краснозвездным надгробием, я подумал, что это, наверное, было то самое теркинское, солдатское умение спокойно принимать происходящее и понимать главное:
И Россия — мать родная —
Почесть всем отдаст сполна.
Бой иной, пора иная,
Жизнь одна и смерть одна.
Да, фронтовики постепенно ушли, уходят, оставляя нам мир, где "бой иной, пора иная". А их боевой товарищ Василий Теркин, нестареющий, хотя за плечами уже не только война, Победа, но и десятки лет новой, совсем иной жизни, а в последние годы к тому же — чужой и чуждой, все равно по-прежнему смотрит мне в глаза с книжной обложки. В этом лице можно разглядеть уже и черты первоцелинника, и незащищенный свет гагаринской улыбки, и спокойное достоинство бамовского бригадира, и раздумья солдата-афганца, спасателя-чернобыльца, героя чеченских походов... Теркин по-прежнему там, где тяжко, там, где без него не обойтись.
...Еще эпизод из памяти. Шахтная клеть со свистом проваливается в бездонный колодец ствола. Бригада, захватив с собой и меня, впервые попавшего в шахту, спустилась в забой и всю смену проведет в лаве, высота которой едва вмещает плечи любого из горняков. И ведь не просто лежать предстоит там ребятам, а вгрызаться отбойными молотками в уголь, который всегда нужен там, наверху. Со временем онемеют руки и ноги, взмокнет спина, запорошит пылью глаза, свинцом нальется и без того не пушинка друг-молоток, его грохот заложит уши. Перекурить бы... Не положено. Перекусить... Рановато. Подняться наверх, к чистому воздуху... Не время. Чуток отдохнуть... Отдых будет потом.
И когда новичку покажется, что уже все, невмоготу, что сил больше нет и не будет, что нужно сейчас же все бросить и никогда больше не лезть в это неимоверно тяжкое дело, откуда-то сбоку, выждав паузу среди грохота, насмешливый и добрый басок скажет просто так:
— Вам, ребята. с серединки
Начинать, а я скажу:
Я не первые ботинки
Без починки здесь ношу...
Конечно, это могут быть совсем и не цитаты из "Теркина", а любые одобряющие слова, какая-нибудь пословица к случаю, а то и подковырочка с перцем... Кто подбросит? Да есть мастера, много, было бы кому слушать этих Шахтеркиных. Слушают. Смеются. Чувствуют облегчение. И продолжают работу.
"ТЕРКИН должен быть всегда с нами на передовой", — писали читатели Твардовскому. Что ж, об этом мечтал и сам поэт:
Пусть читатель вероятный
Скажет с книжкою в руке:
— Вот стихи, а все понятно,
Все на русском языке...
Я доволен был бы, право,
И — не гордый человек -
Ни на чью иную славу
Не сменю того вовек.
Теркин с нами. Ни на чью иную славу невозможно разменять его щедрый талант, преданность народному делу, любовь к отчей земле, готовность ее защищать.
Теркин, как и автор бессмертной поэмы о нем, — на передовой, пускай как будто и "подзабыты" они на время в наших библиотеках, на сценах, на полотнах, телеканалах, в эфире, просто в памяти. А между тем, как же это сегодня нужно! Теркинский смех здоров по своей природе, а значит, он может поднять, излечить, помочь.
Теркин пришел в жизнь в самое несмешное, тревожное и трудное время. Он смеялся над врагом — и победил. Подтрунивал над недостатками — и помог друзьям стать лучше. Шутил над самим собой — и заставил себе поверить.
Поверить, запомнить и полюбить. Как того неунывающего солдата из сказки, что берет верх над любой житейской невзгодой благодаря остроте ума. Как миролюбивого богатыря Илью Муромца, который если уж выходит на бой — не дает пощады обидчику. Как легендарного пламенного Чапая, готового отдать жизнь борьбе за святое дело.
Герой народа — народный герой.
Вот он, Василий Теркин. Родной нам всем человек, который вчера, сегодня, завтра — там, где
Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.
Этот бой продолжается. И Вася Теркин — в нашем окопе.