Author: Владимир Крупин
Title: ЛЮБОВЬ,КОМСОМОЛ И ВЕСНА...
No: 1-2(31-32)
Date: 18-1-2000

     
     ЭТО СЛОВА из припева песни о комсомоле. Ее крутили по радио каждый день. Прямо как по голове лупили. Эту, да еще "Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди". Песни эти надоели всем, особенно августятам, так назвал народ творцов демократической революции, и они избавились и от коммунистов, и от их песен. Стали слушать сообщения о курсе доллара и о половой жизни знаменитостей. Это показало, во имя чего свершалась демократическая революция: во имя обогащения и разрешенного разврата.
     Кто же делал сию революцию? Ответ прост: кадры комсомола. Комсомол — резерв партии, говорилось всегда, а профсоюзы это что? Профсоюзы — школа коммунизма. Бытовал такой анекдот: сын спрашивает: "Папа, а что такое партия?" — "Это я , сын, я тут главный". — "А комсомол?" — "Это твой старший брат, растет мне на смену". — "А я?" — "А ты пионер, растешь ему на смену. Младшая сестренка — октябренок, растет тебе на смену". — "Папа, а что такое профсоюз?" — "А это твоя бабушка, моя теща. Сидит на печке, больше всех говорит, всем недовольна, но никто ее не слушает".
     Самым рьяным и действенным среди всех подразделений был, конечно, комсомол. Нигде не было такого разврата и цинизма, как в кадровых образованиях комсомола. Нет, я вовсе не порицаю саму систему организации молодежи, с радостью помню комсомольскую юность, субботники, самодеятельность, ощущение заботы друг о друге. Но что мы знали о внутренней жизни комсомольских комитетов, райкомов, обкомов, Центрального комитета? Ничего.
     Недавно я встретил бывшего знакомого из ЦК ВЛКСМ, он теперь очень крупный бизнесмен. Он, в общем-то, парень был неплохой. Взяли из глубинки, посадили в отдел пропаганды, дали квартиру, он перевез семью, потом разошелся, сошелся... но это его дело. Рассказы его об аппаратной жизни, как бы он их ни расцвечивал юмором, были одноплановы: в ЦК приходят для следующего рывка, ЦК снабжает кадрами министерства и ведомства, госбезопасность, редакции газет и журналов, издательства; в кино и телевидении, в фирме "Мелодия" — везде были бывшие цекашники, всегда находившие общий язык. "В театре и кино наших мало, — говорил Гена, — там своя мафия".
     Удивительно быстро привык он к пайкам, спецраспределителям, к тому, что в буфетах и большого и малого ЦК все так дешево, что аппаратчикам кажется, что везде так же. То, что не везде, воспринималось со временем без особых переживаний. Ну, например, пару его рассказов:
      — Нас экипировали в ГУМе, киоск номер пятьдесят, третий этаж. Сидит баба, вся в замше, изображает из себя женщину. Глаза у нее закрываются, как у курицы на насесте, снизу. Экипируют по-разному. Кому готовые тюки, кому свертки, мне для начала давали полушубки и зимние ботинки. Потом и свертки, потом и тюки по мере роста. Потом уже сам и не ездил, посылал. Меня же посылали.
     У меня был начальник Шишаков, трус невероятный. Увидит — обязательно даст работу. Стал я от него бегать. Бегал месяц, я еще только учился по коридорам ходить. Но потом я легко додумался как его проводить, уже он от меня стал бегать. Шел съезд комсомола, мне надо было визу на текст для световой газеты. Я постарался, сочинил пооригинальней. Он прочел, корчится, всего перекосило. А к тексту не придерешься. Велел искать кого другого, зам— или завсектором. А время не терпит. Ладно, думаю, понял я тебя. Увижу его, изображаю, что бумагу какую несу на подпись, он от меня. Пришлось мне только с папкой ходить, не будешь же листок сложенный или мятый на визу давать. Однажды он дает мне дипломат: спрячь в своем сейфе. Я спрятал, думаю, у него же свой сейф. Утром прихожу, говорят, от секретаря ЦК, от Деревенко, прибегали, ищут материалы, которые тебе Шишаков передавал. Я взял дипломат, в приемную поволок, отдал. А в дипломате... горилка была. Шишаков-то со страху облажался — он дипломат другому секретарю должен передать. Тот торопит. Шишаков: заперли в сейфе, ключ не можем подобрать. Сам в Киев накручивает — срочно передать еще порцию. Вишь, тот, другой, лечился только горилкой, выходец ридной Украйны. Меня же послал встречать поезд. Я встречаю, проводница слупила три рубля. Я говорю: правительственные документы. Ага, говорит, точно, точно как документы булькают. Все же все знали.
     
     ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ИДЕЙНОСТЬ комсомола была из области фантастики, сплошь показуха. В комсомол (аппаратный) шли делать карьеру. Иначе какой же был смысл идти в райком или обком. Желающих всегда было море: тщеславие, желание командовать сильны в молодом возрасте и, не сдерживаемые ничем, овладевают человеком. Аппарат подбирал себе подобных: ловких, циничных, умеющих пить, не болтливых. То, что в аппаратных службах процветал, то есть лучше сказать, расцветал не процветая, разврат, это я говорю с полной уверенностью. Только жалея немногих порядочных аппаратчиков того времени, не говорю о фактах.
     Я тогда писал для "Правды", был своим в отделе писем, читал редакционную почту и многое мог бы поведать. Но теперь ни к чему. И некому. Я еще тогда был в редколлегии журнала "Новый мир", печатался в "Нашем современнике", там и там на заседаниях требовали резать правду-матку ("уже зарезали совсем", заметил потом поэт), там и там печатали Солженицына, который все воевал с коммуняками, но не важнее ли было б обратиться к гибнущей современности. Дьявол опять посмеялся: что толку говорить о том, чего не исправишь? Надо стараться предупредить события. Любой участковый скажет, что профилактика сокращает преступность.
     Сейчас сижу в предбаннике, жгу прошлое, то есть, проще говоря, журналы жгу и газеты. Горят плохо. Чем лучше бумага, тем хуже горят. Клей переплетов — голая химия, запах отвратительный. Какие имена сгорают, какие порывы. Все же под гору катилось, а интеллигенты пищали о пересмотре итогов революции, зациклились на репрессиях, авангард отчищали, будто жили назад, а не вперед. Кому нужна эта башня Татлина, квадраты эти, эмигранты, вякающие из Парижа о своих обидах на гэбэшников... Все превращается в пепел.
     Вот из письма (конечно, не напечатанного) в "Правду". Мать пишет о падении своей дочери после ее перехода на работу в райком ВЛКСМ: "...и буквально через две недели после конференции дочь пришла домой пьяная. Серьезный разговор, а в ответ: "Мама! Мне неудобно отставать, там все так. Они снимают стресс. Второго секретаря на руках в машину отнесли". Через две недели пленум — снова пьяная. Бюро — пьяная и т.д. Летом выезжали проверять игры по спорту, вернулась опухшая, помятая. "Пила?" — "Я-то немного, а секретари не просыхали. Из палатки не выходили. Ребят из ПТУ награждали сами преподаватели". Потом приходила домой под утро, потом и вовсе не ночевала. "Если я не буду пить, меня выгонят. Если кому расскажу — просто убьют". Делегации, встречи, проводы гостей... "У третьего секретаря жена в командировке, поехали к нему, балдели два дня".
     Дочь стала врать, стала высокомерной, а по службе росла, стала секретарем. Вы не представляете, какие пьянки творятся в аппарате "Спутника", в загранпоездках. Сопровождающий от комсомола не платит, включает в делегацию по блату, то есть любовниц или согласных, и везет. Независимо от семейного положения. То, что комсомол устраивает тайные аборты, можно и не писать. А куда делись культпоходы в театр, музеи, где совместные выходы на коньках, на лыжах? И не вспомнят. А когда была пьянка, ответят. Когда был день рождения комсомола, пионерской организации, восьмое марта, первое мая, седьмое ноября, тогда и пьянка. Отмечаются все дни химика, электрика, продавца, а главное — дни зарплат. Зарплаты в комсомоле куда выше зарплат на производстве. Отмечаются все дни рождения друг друга, обмываются отпуска и возвращение из них, прием на работу новых кадров, переход на работу в партийные органы или на производство, конечно, начальником. Опять обмывка.
     Мне удалось убедить дочь уйти из райкома. На мое счастье у нее оказалась язва и ей стало тяжело поддерживать компанию. Поэтому ее отпустили.
     
     ЗАИНТЕРЕСУЙТЕСЬ МОРАЛЬНОЙ стороной жизни комсомольского аппарата, и вы увидите картину гибели и пример для подражания нашей молодежи". Вот, в сокращении, исключая историю потери этой девушкой хорошего жениха.
     Бедная мама, если б она знала, что говорится, поется на этих комсомольских массовках (теперь тусовках), знала бы, что мат — это норма при разговоре друг с другом, что весь черный юмор попадает в общение комсомольцев как в питательную среду, что все переделки официальных бравых песен звучат опошляюще и вообще в комсомоле стиль поведения — вывернуть наизнанку любое изречение. От кого же, как не от комсомольских работников, слышал я такие примерно шуточки: "Кому живется весело, вольготно на Руси? Продавщице Нюрке, Гагарину Юрке, Леньке Брежневу, а нам по-прежнему". Говорилось это, естественно, вслух и еще задолго до кончины Брежнева. Или переделки строк законов и высказываний вождей: "Суд независим и подчиняется только райкому". Кстати, так и было. "Жид стал лучше, жид стал веселее" (переделка сталинской фразы "жить стало лучше, жить стало веселее". Или слышал от евреев: "Еврейская жена не роскошь, а средство продвижения". Разве не так? Матерные частушки были в моде. Вот из самых приличных: "Если я беременна, это значит — временно. Если не беременна, это тоже временно".
     Что говорить о том, что кандидатские звания сыпались прежде всего на тематику общественных дисциплин. "Курская (Челябинская, Кировская, Ульяновская, Куйбышевская, Ленинградская, Свердловская...) комсомольская организация в годы коллективизации (Отечественной войны, гражданской войны, в годы восстановления разрушенного хозяйства...)". А уж по атеизму плодилось кандидатов!
     Вся демократическая рать, все беловежские референты, все приватизаторы, все творцы жизни в России по образцу Запада, все вышли из рядов ВЛКСМ и КПСС. Все.
      — Ну и как вы вспоминаете комсомольскую юность? — спросил я бизнесмена при встрече.
     — С грустью, — отвечал Гена. — Жизнь была как песня. Гад буду. Сколько я девок перебрал, и все бесплатно. Сейчас тоже пасусь, но за денежки. — Он вдруг засмеялся. — Это я случай вспомнил, по-моему, в псковской организации. Там секретарь райкома секретаря низовой организации употребил, она и не возражала, диалектический материализм изучала. Но он ее использовал на знамени районной организации. Этого она не стерпела, была идейная и доложила. Он загремел в директора заготконторы, она вскоре на его место. Знамя хранила, общалась только с шоферами из обкомовского гаража. — Он как-то понурился, долго закуривал тыркая цветной зажигалкой. — Сейчас не только из-за баб хуже, из-за всего. Партнерам никто не верит, все на обмане, пьянки стали угрюмые, я уж забыл, когда и песни пел. Ну, порнуху крутим, ну, бани с проститутками, тоска! Еще же и стреляют. Слышал, нефтяного короля шпокнули? Причем джип бронированный, я такие знаю, себе надо делать, но это, во-первых, тысяч семьдесят, во-вторых, все равно же чикнули. Попали в место, где дверца сходится с корпусом. Знали, куда стрелять, — сказал он тоскливо.
      — А у тебя бронированный?
      — Думал. Да видишь, все равно без толку.
     — Недавно я в Сергиевом Посаде был, — рассказал я, — там памятник Савве Мамонтову открыт. Железные дороги строил, писателей, художников поддерживал. Разорился, нищим стал, но Россия помнит. А кто-то из вас может так? Отдать все деньги на Россию?
     — А компаньоны? — спросил он. — У нас же все повязано. Ну, найдусь я, такой благородный, я и разориться не успею... Художники, — сказал он вдруг раздраженно, — писатели! Может, тех тогда и стоило поддерживать, а вас за что поддерживать, а? Сколько вы ныли о земле, вся деревенская литература, донылись? Землей уж вовсю торгуют. Колхозы вам были неладны — жрите химию западную. Да мы, может, люди и аморальные в быту, как раньше говорили, но все ж таки стараемся сопротивляться америкашкам. А вы? Опять ноете. Стреляют, я сказал, так это что значит? Что именно мы на передней линии фронта. Нервы у кого больше натянуты? Кому больше нужна разрядка?
      — Есть же церковь, молитва.
      — А! Видел я этих священников. Тоже люди. Тоже не только храмы строят. Тоже и детям чего-то хотят подсобрать.
      — Нет, — решительно сказал я, вспомнив слова одного пожилого батюшки, — нет, так не суди. Всякие и батюшки есть, но из двенадцати учеников только один оказался предателем. Так и сейчас, число плохих батюшек евангельское — один из двенадцати. Что ж ты к двенадцатому пошел, а не к любому из одиннадцати?
     
     ОБА МЫ ПОЧУВСТВОВАЛИ, что надо заканчивать разговор. Что-то надо было сказать из приличия.
     — И как вы, в цека, отнеслись к этому случаю со знаменем?
     — Во Псковской-то? Ржали, как? Так и отнеслись. С юмором. Тут я недавно видел юмор повеселей. Нас затянули, ну, нашу фирму, руководство, это ничего, что я не говорю, чем занимаюсь?
     — Ничего.
     — Да. Затянули на блатной ужин, обхаживали. А салфетки подали, на них напечатаны изображения государственных флагов. Все, конечно, из патриотизма утирались после шашлыка американским полосато-звездным. Но кончились быстро. Подали дичь, стали утираться и своими, трехцветными.
     — То есть идеология доллара позволяет еще и быть циничными. Прости, Гена, я вот что давно думал, как началась эта болтанка в стране. Ее бесам легко было начать: пойдем в цивилизованное общество, даешь мировой уровень, а когда оказалось, что мировой уровень — это средства от перхоти да месячные прокладки, — уже было поздно. И вот я думаю: вы ездили на Запад, слюни текли около витрин с тридцатью сортами колбасы, а то, что эта колбаса — сплошная химия, вы не думали. Видели тридцать программ телевидения, а то, что по ним хлещет разврат и пошлость, казалось смелостью или чем? Не лучше ли пять сортов колбасы, да качественной, пять программ, да приличных. И что, не могли мы наделать телевизоров не хуже японских? Не хотели. Лучшая в мире техника где была? Где? Конечно, в России. И что, не могли этих стекляшек наделать, этих телевизоров, тостеров всяких, утюгов с подпрыскиванием, микроволнового дерьма, которое сейчас уже никто не покупает. Конечно, могли. Почему не делали? Потому что шипели на свое начальство, себя считали смелыми, передовыми, продвинутыми. А оказались задвинутыми.
     — В чем задвинутыми? — Гена разозлился и пошел в наступление. — Вы, конечно, благородные, чистые, с проститутками в баню не ходите, а кто будет Россию вытаскивать, кто? У тебя, кроме проездного на метро, есть еще капиталы? Ты будешь взывать к совести и нравственности, а я адвоката куплю... Ты будешь надеяться на армию, на офицерскую честь, а я их уже прикормил и приучил в народ стрелять... Скажешь, что я сволочь, а я скажу, что ты размазня со своими всхлипами. Да, мы циничные, мы всякие, но именно мы вытащим Россию. Мы что, думаешь, под Клинтона ляжем, под Голду Меир? И Мамонтова не забыли. И художникам и писателям, придет время, подкинем. Но мешать же нам нельзя. Ты меня осуждаешь, может, и правильно, но меня же и тормозишь.
     — Чистое дело... — начал я, он перебил:
      — …делается чистыми руками. Знаю. И знаю, что цель не оправдывает средства, все знаю. Но нас прижали к стене. Не мы выбираем условия игры. Дай нам придти к власти, мы...
      — Бесполезно, отвечал я. — Придя к власти, вы сразу передеретесь, начнется дележка, разборки. Вначале борьба с врагами явными, а потом с врагами тайными. Меня ты в первую очередь посадишь.
     Гена засмеялся. Перспектива посадить меня была забавной.
     — Нет, вышлю. Выпускай "Вехи" и кричи: "Они нас не слушались!"
     — Мне там как русскому писателю пикнуть не дадут.
      — Но ведь и я русский, — сказал Гена. — Только богатый и практический. А ты бедный и теоретический. Кто России более полезен? Ты правильный, хороший, нравственный, но беспомощный. Я и такой и сякой, но я действую. А если для разрядки посижу в кабаке, мне это скорее простится, чем тебе твое бездействие.
      — Терпение — не бездействие, — отвечал я.
     Гена отмахнулся. На том мы и расстались. И вот я сижу и думаю: а может, комсомол ковал нужные кадры? Может, Гена и вправду более нужен сегодняшней России? Ну что мои всхлипы о порядочности и бескорыстии? Что мои интеллигентские возгласы-протесты против американизации России? Вот Гена еще поднакопит капиталец да и возьмет за горло этих приватизаторов. А его бывшие друзья по ЦК ВЛКСМ, нынешние фээсбэшники, возьмут за шиворот приватизаторов. "Ну что, — скажут они, — кошкины дети, губители Отечества, вот вам такая-то статья с конфискацией, ну-ка, выкладывайте наворованное, иначе секим башка!" И вот картина: приватизаторы в штаны наложили и денежки выложили. И Россия спасена.
     Но нет, думаю я, читая лизоблюдские, вроде бы очень смелые статьи комсомольских нынешних газет. Они традиционны, они исполняют волю властей. И тогдашних и нынешних. А кадры, вышедшие и выходящие из комсомола, ничего хорошего в России для народа не сделают. Почему? Ответ один — жить хорошо хотят, на жертву неспособны. Вот и весь разговор.
     И не убавят нищеты в России новые богатые люди. Смотрите, где просят милостыни? У церквей, на улицах, у магазинов. Видел ли кто просящего подаяния у офиса, по-русски — у конторы, у теперешних банков, корпораций, объединений? Нет, конечно.
     Но действуй, Гена, действуй. Еще как-нибудь встретимся.