|
*** "О как пережить это страшное лето?.." Н.С. Гумилёв Как пережить мне эту зиму с её ухваткой ледяной? Я не приму смиренья схиму, не напитаюсь тишиной. И, пробираясь меж сугробов, вдоль мёртвых улиц по ночам, я механически, как робот, отдам свой остов — палачам. Они с лица сорвут мне кожу, сломают пальцы, нос вомнут, они мне рёбра подытожат, ножом по жилам полоснут! Они меня на край могилы пихнут пинком из-за спины... А я — с утроенною силой дождусь сошествия весны. Не посетил двуликий Янус мой мрачный мозг и светлый дух, — самим собой так и останусь, покуда сердцем не потух. *** "...звон шёл не от церкви, а "сверху". ... она не посмела сказать:"с неба"." "Живые мощи". И.С. Тургенев Оступилась, упала с крыльца, стала медленно никнуть и таять и сходить постепенно с лица... А потом она стала — святая. Молодая, как русский народ, превращённая в мумию, в мощи... Тихо пел её сморщенный рот, соловей отзывался из рощи... Никого не кляла, не звала — лишь хвалила Христа... И не гибко на губах её робких цвела предосенней ромашкой — улыбка.. *** Сосед, с которым пили водку, моложе был на двадцать лет. И вот он умер под селёдку и стал недвижим, как предмет. Он прежде плавал мореходом, он посетил десятки стран; он был подвержен непогодам и вечной качкой обуян. Но вот пришёл приказ из тыла: списать за пьянку!.. Дело — швах. И три сушёных крокодила лежали на его шкафах... В его усах сияли слёзы. Затем он умер — сник, затих. Не изменили прежней позы три аллигатора сухих. А я, идя по коридору, минуя дверь в его нору, не предавался в мыслях вздору, но — трепетал, как на ветру. *** В щелях многоэтажек, в бегах на огород, — не будет нам поблажек, дотаций и щедрот. Иссякли компромиссы... Кто — я? Точнее — мы? Подопытные крысы, во тьму спешим из тьмы. Вот и отпали маски и расплелись пути... Иссякли Божьи ласки, а дьявольские — жди. *** Отмается — не отбуянится, к земле хлебосольной прильнёт — поэт — не святоша, не пьяница, а тот, что чирикал без нот. На ветке, карнизе, на паперти он пел, оглашая низы, без веры, надежды и памяти… И грызлись кремлёвские псы! И дымка плыла ядовитая, и корчился русский язык, и песня струилась забытая, как будто расплавленный крик. *** Я пришёл к тебе, расселся, ну, а ты — давным-давно прогнала меня из сердца, проиграла под вино. Ты нахохлилась, как птица, губы спрятала в кулак. Я пришёл к тебе проститься. Ты простила ... кое-как. Вот и кончилась пластинка, отхрипела вальс игла... Оборвалась паутинка, что связующей была. *** Без оглядки живу, без улыбки, бытия источилась стена... В этой комнате плавают рыбки слёз моих, золотых от вина. Суетится голодная мышка, и стучится синичка в окно. Безоглядно, безудержно, слишком я любил этой жизни кино! Позвонили... Доносится голос из каких-то причин и вещей, голос женщины, тонкий, как волос, и забытый, неведомо чей... *** Плавно качнулись чаши весов в лавке мясной, затрапезной... Гиря и сердце... Бычье. И слов несколько бесполезных. — Ровно — кило! На прилавок — шмяк! И завернули в газету. Бывшее сердце — мясо, пустяк, плоть уставшего цвета. Дома его ножом — на куски порубят и сварят люди... Вот бы добавить к сердцу мозги — то-то вкуснятина будет! СЕВЕРНОЕ За полярным кругом, где гостило лето, подарившее цветы, — закатилось на зиму светило, стало меньше слов и суеты. Необъятней стали расстоянья, и немилосердней холода... Проступали всполохи сиянья в небесах, исполненных труда. Копошились граждане прилежно, механизмы излучали свет. И собачки выли безутешно, обнаружив косолапый след. *** Любить себя способен всякий, а кто не любит — тот урод... Вот и Россия не иссякнет, пока в ней есть "дурной" народ. Народ — уродец бескорыстный, жар сердца сливший на алтарь Отечества... В движеньях быстрый, и в мыслях истовый, как встарь! Вот он спешит по бездорожью, в глазах нескучных — синь и зной. И пахнет чудик спелой рожью, а не сивухой затяжной. *** Соловей на ветке свистнет, тётка брызнет матерком! ...Я — не женоненавистник, я к прекрасному влеком. Но, пройдя через кошмары, миновав тоску, нужду — выцветают бабьи чары, георгинами в саду. ...То, как светлый ангел реет, то, как буря, входит в раж. Но... заплачет и — пригреет, и — Вселенную отдашь! *** Я к тебе в час разлуки прислонюсь на ветру, — ты озябшие руки простираешь к костру, и с подножки трамвая, занырнув в бытиё, буду жить, напевая сердцем имя твоё! А когда на рассвете лягу в сумрачный гроб, руки тёплые эти положи мне на лоб. *** Проникновенные слова — их что? Как нож или как ласку приемлет наша голова? Способны вызвать сон иль встряску? "Любимый, милый, дорогой", А может, серый дождик, осень? "Услада, креслице, покой", А, может, бури сердце просит? Я заглянул в себя и вдруг нашел слова и те, и эти. "— Ах, что ты плачешь, милый друг?"... "— Война случилась на рассвете!" *** Мир ощущая, проживаю в нише. Лизнуло солнце изморозь на крыше. Упала капля в бочку под стрехой. А в бочке лёд, недвижный, как покой. Собака мёрзнет в неуютной будке и тает льдинка у неё в желудке. Но солнце ей лизнуло мокрый нос — и улыбнулся благодарно пёс. Мир ощущая, продвигаюсь к бане, — колю дрова, топлю... Помывка — в плане. А ближе к ночи — чище становясь, и мир отринув — сплю и верю всласть. *** Минус двадцать пять по Цельсию. По скрипучей белизне похоронная процессия — мимо храма, как во сне... Гроб несут четыре дяденьки, позади — родни клочок... И церковный голос сладенький испускает старичок. Кто он, умерший в суровую пору жизни и зимы? — человек, ступивший в новую полосу... Такой, как мы. Подогретые могильщики, что долбили мёрзлый грунт, подогретые носильщики — все построились во фрунт. Покадил священник-дедушка над покойником дымком... А потом упала девушка в снег — беспомощным комком. 1999 |