Author: Лев Котюков
Title: ЗЕРКАЛО ВО ТЬМЕ, или СОТВОРИТЕЛЬ СНОВИДЕНИЙ (Непутевые заметки не потустороннего о творчестве Сергея Сибирцева)
No: 1-2(31-32)
Date: 18-1-2000
СЕРГЕЙ СИБИРЦЕВ творит пророческие апокалиптические сновидения...
Творящий сновидения не ведает сна.
Стынет в обвальной тьме последних времен Вселенское зеркало, — и весь летящий в никуда из ниоткуда мир земной, отражаясь, исчезает, растворяется, как черная соль, в зеркальном огне всеобъемлющей бездны, где центр — везде, а окружность — нигде.
И не ведает сна творящий сновидения. И страшны, но неизбежны его русские сны.
Меркнут во тьме плохие русские дороги. Морось студит незримые лица, летящие в невозможное. И русское грядущее, не обращаясь настоящим, стремглав становится прошлым.
Мы неостановимо идем... мы упорно идем плохими дорогами. Но это наши родные дороги. Эх, до чего родные!.. Но идем мы по родным дорогам чужими путями — и безоглядно верим, что они обратятся в родные. А может быть, и впрямь обратятся?..
И уходит из дома навек человек, творящий сны. Но одна у него дорога: дорога домой.
Скорость времен в пространстве по имени Россия значительно превосходит свою постоянную скорость в иных пределах. Но и плотность времен в нашем Отечестве на порядок больше.
Парит невесомо закатная Европа в атлантических и средиземноморских водах времени, как гигантская, сверкающая всеми закатными переливами медуза. А по берегам европейских морей умирают, ссыхаясь, свертываясь, как использованные презервативы, доисторические, слюдяные медузы. Но в сухопутном безбрежье России — иное.
В русском сверхсветовом времени мы барахтаемся, как в океане мазута. И закаты, и моря, и огни — за холмами. Равнины, равнины, равнины... И использованные презервативы вместе с ботинками и сапогами властно поглощает черноземная грязь. Тяжкое, почти неподъемное, уплотненное время на наших часах. Удивительно, что кремлевские куранты все еще одолевают двенадцатый час. И не песок янтарный в песочных часах, а чернозем и суглинок. Но отчее слово сокрушает невыносимую плотность времен и полнит собою вечность, которая ничто без Слова.
Сергей Сибирцев лучше многих знает, что все-таки подразумевается под словом — время... А богатым вечно не хватает времени. Вечно!..
И герой романа Сибирцева "Государственный палач", сверхсознанием понимает, вернее чувствует, что для торжества добродетели надобно уничтожить жизнь во всей полноте, и навсегда остановить время, чтобы даже воспоминание об отраженном в зеркале пустом циферблате без стрелок не осталось в памяти Божьей.
Волны черно-квадратной дисгармонии прокатываются сквозь душу творящего сновидения, норовя смыть ее, стереть, как меловое слово с черной доски. Творящий должен не только устоять, скользя на черной доске по зыбким хребтам радиоактивных валов времен, но и остаться во времени, как в вечности. И болит, нестерпимо болит душа человека, творящего сны, будто нет у него никого ни на этом свете, ни на том.
В прозу Сибирцева порой вгрызаешься, как в мерзлоту вечную, в поисках родного, плодоносного чернозема, в который, как известно "посади оглоблю — вырастет тарантас". Необорима, как русский Север, притягательна эта "вечная мерзлота", кажется, еще метр, еще полметра — и не только в черноземе перемажешься, словно в нефти, но и наткнешься на почти живого мамонта.
И прорастает животворное слово из вечной мерзлоты сновидений, и нет укорота и переводу истинному русскому слову, ибо явление прозы Сибирцева — истинно русское, хотя и чудятся во тьме зеркальной немощные тени Кафки, Джойса и Борхеса... И иных, произросших из худых, стоптанных сапог каторжных самого Федора Михайловича. Ну и пусть себе мелькают, ведь им тоже как-то надо жить после смерти.
СОТВОРИТЕЛЬ СНОВИДЕНИЙ, в отличие от мелких творцов-скворцов псевдореальности, ведает, что давным-давно, до рождения, как до смерти первой, жил в этой, еще той, в своей до последней капли крови, стране. И не только ведает сердцем, но здраво мудро понимает, что живет ныне уже в очередном ином царстве-государстве. Он знает, что нет никакого грядущего, ни светлого, ни темного, ни вино-водочного, что и прошлого вкупе с настоящим нет в Божьей природе. Все существует всегда, — истинная жизнь не имеет ни конца, ни начала. Но сверхсознанием Сибирцев ясно ощущает, что помимо жизни иной, этот мир проявляется по-иному и в этой жизни.
И закономерно, что знаковый герой его прозы — государственный палач. Палач не от государства мира сего, а палач государства сего по эту и ту сторону России.
Проза Сибирцева — талантливое свидетельство малого и большого вечного Апокалипсиса, малая светящаяся частица русского Апокалипсиса, ибо Зверь, властвующий в палате № 666, коей является Россия, Зверь, явленный России по воле Божьей, уничтожим только СЛОВОМ — и только в России, ибо "...не мир Я вам принес, но меч!"
Сергей Сибирцев, в отличие от суетливых мелкозавистников, одержим отчаянной, тяжелой завистью... Завистью к самому себе. И ох как ревнива эта неуемная зависть! Больше жизни она, дальше смерти.
Сергей Сибирцев — выпускающий джинна из бутылки... Из бутылки небытия, разбитой о забубенную головушку России. И столь повредились от сего сотрясения головушки русские во "времена послдение", что все мы вместе с вечной, многострадальной Россией оказались нынче по ту сторону России.
Сергей Сибирцев своим мучительным словом силится вызволить из потусторонности не только свое, но и общерусское бытие, — и не собирается идти на дно вместе с непотопляемой судогромадой. Но грозны вселенские хляби, смертоносны огни грозовые, безумна воля кормщиков.
Снимем шапки, товарищи-господа, перед мужеством писателя, ибо неисчислима рать желающих прошмыгнуть мимо взора князя мира сего, прошмыгнуть первыми из потусторонности в отстраненность и в "посторонние". Но первые по Божьему велению враз обращаются в последних, а последние пристраиваются за ними в очередь, вопия:
"Нездешние мы! Нездешние! Спасите, подайте Христа ради!!!".
И камней уже не хватает, дабы безнадежно отяжелить протянутые руки, но доброты еще вдосталь у злого русского человека. И сие дарует... Да нет, не надежду, — ибо не надежда умирает последней, а человек, — но веру, которая вопреки смердящему мраку, как незримый эфирный луч, пронизывает все творения Сибирцева.
КАК РАЗРЫТАЯ или, скорей, не зарываемая братская могила смердит неуничтожимая яма нижнего буфета ЦДЛ. И видится мне Сережа Сибирцев, угрюмо внимающий в застолье нашему общему знакомцу и полупокровителю, главарю газеты "День литературы" Володе Бондаренко. Ох как неловко и безуспешно силятся они отстраниться от хмельного писательского быдла, толкуя о судьбах русской и иной литературы. Они и при внушительном явлении автора этих строк не снижают темпа своего поучительного толковища, вместо того чтобы почтительно встать, раскланяться и умолкнуть. И о чем бишь их разговор нескладный?
Володя Бондаренко привычно сожалеет черт знает о чем. Все сетует, что ему где-то там, то ли в Ясной поляне на толстовских чтениях (эх, Льва Толстого бы с дрекольем на этих читальщиков!), то ли еще где-то не хватает Андрея Битова, Беллы Ахмадулиной, Василия Аксенова, Игоря Шкляревского вкупе с Александром Кушнером.
Вот лично мне с лихвой хватает Владимира Гусева, Сергея Есина, Анатолия Кима, Анатолия Афанасьева, Юрия Мамлеева, Владимира Богатырева, Ивана Подсвирова, Михаила Попова, Юрия Полякова, Юрия Козлова, Александра Сегеня и, естественно, Сергея Сибирцева. Мне как-то вполне неплохо без подписантов расстрельных писем... Можно даже сказать: вполне хорошо. И нечего корить меня в пристрастности и узколобости, или уж совсем заподло, — в отсутствии широты. Я — русский, а по сему поводу еще Федор Михайлович, естественно, Достоевский, сказал: "Широк русский человек, сузить бы..."
Но никто, кроме Господа, не в силах сузить страшную, но неизбежную расширяющуюся Вселенную по имени Россия.
И я, и Сергей Сибирцев не собираемся сужать себя в слове, ибо живем ритмом сей Вселенной, в ее клокочущей, звериной, нежной, несказанной гармонии. Как мелодия, запавшая в душу с ясного детства, эта гармония в нас, — и никто не слышит ее кроме нас, но все, что мы любим, может быть, больше жизни, живет сей гармонией, — и нет ей ни начала, ни конца.
От настоящего писателя, коль он истинный мужчина, не надо ничего ожидать, а тем более сетовать, что вот, дескать, с грехом пополам написал человек "Тихий Дон", а "Тихий Дон-2" не осилил — и помер болезный: под призором ЦК и КГБ.
А кто злобно сетует, кто катит "красное колесо" маразма и старческой зависти?! Закоренелый честолюбец, последний гигант пустой мысли социалистического реализма, который всю жизнь упорно целился в коммунизм, но упорно попадал в Россию. Нечего было целиться, милейший, коль стрелять не умеешь. Но черт с ним, с гигантом пустых мыслей! И пустым мыслям есть место в беспредельности русского Апокалипсиса, и всему прочему, и всем прочим. Ох как много этих прочих, своих и чужих, зараженных неукротимой пустотой зависти. Но страшно глаголет о них Святое Откровение Иоанна: "... а прочие убиты мечом сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами".
В КОНЦЕ НОВОГО ДВУХТОМНИКА "Избранное" Сергея Сибирцева крупно, дыристо зияет объявление: "СВЕДЕНИЯ О СЕРГЕЕ СИБИРЦЕВЕ И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯХ В ИНТЕРНЕТЕ" — и следует код сайта в этой поистине внечеловеческой паутине.
Ишь ты, все сведения, эк разогнались! Все о самом себе никогда не будет ведомо человеку, а писателю — вдвойне. Да и я не собираюсь говорить до конца все, что думаю о Сибирцеве. И, может быть, самое хорошее...
Угрюмо-светла проза Сергея Сибирцева, но сны его мрачны и бессветны. И детского света жаждется, вечного, золотого света, и призывают к свету Сибирцева некоторые его добрые, но глуповатые почитатели. И вспоминается незабвенный Николай Рубцов, его замечательные строки:
Я вспомнил угрюмые думы,
Забытые мною уже...
И стало угрюмо, угрюмо,
И как-то спокойно душе.
И не надо посторонним протирать вещее зеркало сновидений слюнявыми словами!..
Истинный свет и во тьме незримой светит. Частицей этого Света с русским упорством жаждет стать и становится писатель Сергей Сибирцев, — и все у него впереди.
И не ведает с н а творящий сновидения...