Author: Сергей Сибирцев
Title: ПРИВРАТНИК “БЕЗДНЫ” (Фрагмент романа)
No: 1-2(31-32)
Date: 18-1-2000
Я ТРОГАЛ ее коленную чашечку…
Я гладил прохладное, туго обтянутое чужеземным нейлоном, женское податливо-расслабленное бедро.
Через наэлектризованные подушечки пальцев беспрепятственно проникала чужая неизведанная энергетика, распространяясь по моей руке, — вернее даже, используя мою неосторожную длань, — все выше и выше, пробираясь в самые потаенные конфузливые закоулки мозга, производя там дурманящий, предвещающий переполох...
Совершалось непотребное прельстительное домагательство, — я томился и жаждал эту разгоряченную чужую запретную вумен-плоть...
Под этой искусственной шелковистой броней пряталось (до поры до времени) давно желанное — в головокружительных рядовых холостяцких мечтаниях-грезах, — неисследованное (в сущности, какие такие изыскания еще надобны?) и оттого сладостно запретное, притягательное...
Она, эта особа — моя начальница. Она вице-президент нашего знаменитого непотопляемого столичного банка "Русская бездна".
Даже в эти предуведомительные (увертюрные) интимные мгновения, она с привычной легкостью откликалась на полное имя-отчество:
— Нинель Валерьевна, почему я шалею, точно сопливый кадет? Буквально глупею от волшебного... От ваших мистических чарующих очей!
— А потому, милый Володя, что боишься потерять свое теплое местечко. И никаких мистерий. Ты не против, если перейдем к делу? Видишь ли, время не ждет. Через час должна быть в мэрии. Патрон в Лондоне, инспектирует филиал... Я вся уже просочилась... Перейдем к делу. Да, милый Володя?
— Нинель Валерьевна, как прикажете! Я готов, так сказать...
— Милый Володя, позволь мне выбрать позу. Секс будет темповым, — время деньги. И не в меня. Вот на выбор: французские, японские. Советую — японские. Латекс почти не ощущаем. Здесь все размеры...
— Воля начальника, — закон для подчиненного, Нинель Валерьевна!
— В данную секунду я не начальник, — равноправный партнер.
Следует сказать, что все увертюрные процедуры по возбуждению молодой (лет — 25-28, не больше) вице-президентши вершились в ее служебных апартаментах, — в гостевом кабинете.
Соитие происходило в приемлемо пикантной позе.
В одних телесных чулках и черной атласной сбруе пояса, с расстегнутым боди, грациозно раскорячившись на широком ало лоснящемся ложе кожаного дивана, опершись деловой прической в его спинку, выпятив свой аппетитно загорелый гладкий зад в сторону "равноправного партнера", который, сноровисто оснастив свое деловитое "стило" интимным японским усатым каучуком, готовился претворить в действительность свои платонические идиотские мечтания...
В действительности все произошло, как и полагается в подобного рода нештатных ситуациях, довольно прозаично и незатейливо.
Я оправдал оказанное мне доверие, — уложился минут в пять-семь. Даже не запыхавшись, и, разумеется, не введя деловую (или сексуальную все-таки) партнершу в режим частого дыхания, потоотделения и прочее оздоровительное, но не очень уместное, в связи с лимитом времени.
Впрочем, Нинель Валерьевна оказалась чрезвычайно отзывчивой партнершей, и пару полноценных оргазмов успела-таки (опять не без сдержанности) простонать-провыть, на манер обиженной элитной суки.
Причем, случка-вязка наша вышла как-то спонтанно, без занудных предварительных ухаживаний, мертвых букетов цветов и прочей лирической мишуры.
И потом, кто — я, и кто — эта молодая вумен-кобылка, имеющая персональный летательный аппарат.
Личный реактивный лайнер в нашей скромной конторе мог себе позволить только патрон, и то, исключительно по замшелым этическим соображениям, — так мне, неофиту, мнилось.
Уже позднее, дома, меня стала досаждать одна не переваренная очевидная мысль: зачем я понадобился нашей всесильной Нинель Валерьевне? В нашей конторе служат мужики, от вида и фактуры которых, я полагаю, у любой нормальной женщины слюнки, так сказать, потекут. Хотя бы мой сменщик, Губич. Или взять второго зама шефа Службы безопасности, Тавторова... Самцы органические, без примеси дурных интеллигентских рефлексий, не мне, захудалому квазиинтеллектуалу, чета.
Следовательно, ко мне проявился какой-то специфический интерес, не связанный с истинным удовлетворением половой нужды. Тогда в чем нужда?
Или милаша каким-то образом связана с моими тайными законспирированными покровителями, о которых, впрочем, до сих пор ничего серьезного мне не ведомо...
Мне ведомо, — почему моя скромная персона оказалась в перекрестье внимания неких могущественных, непознанных и все-таки глуповатых сил. Хотя встречаться со всякого рода гадкими мистическими пришельцами все-таки — лучше в книжках профессиональных мистификаторов.
Вообще все эти последние недели — точно какой-то сновидческий чад, в котором все свободное время брожу, постоянно натыкаюсь на каких-то случайных персонажей...
А персонажи все какие-то ненастоящие, и, кажется, вот-вот растворятся, — и унесет их неплотные зловещие тени-тела какой-нибудь подходящий целительный душистый сквозняк...
Если со всей тщательностью анализировать все мои последние похождения, выкрутасы, куражи и совокупления, — все равно до истинной подоплеки, до истинной сути происходящего (со мною), никакой дипломированный доморощенный мистик или психоаналитик не доберется, не доползет, не доскачет...
С недавних пор, а если быть пунктуальным, — с той самой печально-протяженной, скоморошечьей ночи посвящения меня в "первые свидетели", — меня, облитого бандитской мочой и оттого примерно благовонного, как казенный общественный ватерклозет... — именно, с той самой ночи я перестал чувствовать себя свободным жильцом коммуналки в доме Земля...
Зато у меня вдруг обнаружилась чудодейственная могучая "крыша", к помощи которой я вправе всегда обратиться, и я заранее уведомлен — мне непременно предложат любую помощь... Хотя бы под видом юной стажерки-суперменки. А еще дадут устный доброкачественный совет: ломящихся подонков-молодчиков всегда нужно пускать...
Это только зрительная видимость, что я свободный жилец этой чудесной древней местности и что я волен распоряжаться своим свободным временем, своей судьбою...
Я есть тотальная мистификация.
Я давно уже н и к т о.
Я обыкновенное все еще трепыхающееся насекомое, ловко и безжалостно пришпиленное каким-то веселым, любознательным, таинственным энтомологом-коллекционером...
И, как бы юмористически я ни выглядел нынче, но к пониманию своей ничтожной сущности меня подвигли и мои ночные пришельцы-мазурики, и недовоплощенный Игорь Игоревич, и духаристые юнцы-наркоманы, отсекающие друг дружке приятельские персты и...
ДО ТОЙ ОСЕННЕЙ НОЧИ я жил обыкновенным, истинно простодушным жителем планеты Земля. Несмотря на все очевидные предыдущие маловразумительные житейские гадости, я пребывал в полнейшей идиотской уверенности — я хозяин самого себя. Я волен в любой миг изменить эту монотонную глупую очевидность семейного существования...
И я сумел сделать ш а г навстречу своей лелеемой до детских тайно утаиваемых всхлипов мечте — стать свободным...
Через мстительные унизительные разговоры-переговоры прошел, как под добровольными пытками, — и добился долгожданного нелепого одиночества...
Одиночество тщедушного запыхавшегося зверька, — вполне заслуженное и бездарное прозябание усталого, уморенного индивидуалиста...
В итоге получил осознание своей вселенской атомарности...
Космическая микроскопическая пылинка, которую вот-вот всосет в себя сардонически ощерившаяся из бездны черная п а с т ь Абсолюта...
А если все обстоит именно так, ежели нет Бога во мне, значит, как говорил русский гений, — мне все позволительно... Значит, все прошлое, настоящее и будущее, — все з р я!
Следовательно, зачем забивать себе голову тысячным недоумением: мол, с какой стати отдалась мне очередная стерва-красотуля, — сколько их таких на моем холостяцком бесконечном (нескончаемом!) веку еще встретится, и о каждой, прикажете рассуждать, рефлектировать?!
Нет, дядя Володя, — раз тебе эта пикантная вязка пришлась по душе, — повтори, так сказать, тост. Прямо там же, на диванных кожаных подушках...
И вообще, за удовольствие в нынешнюю р-революционную эпоху следует платить в затвердевшей иноземной валюте...
Что же, прикажете горбатиться на ваш сраный банк всю оставшуюся молодую жизнь?!
"Барышня, Нинель, уж будьте так любезны, — за причиненное вам искусное удовольствие извольте перевести энную нескромную сумму вот на этот счет..."
А ежели деловая барышня возроптает... Ежели, так сказать, вздумает кобениться... Ежели, милая Нинель Валерьевна...
Я лежал в полнейшей темноте.
За окном полнейшее лунное затмение.
Причем и Млечный алмазный тракт затемнен каким-то сажным непогодным пологом. Чернота, как в древнем сундуке старой сводницы — Бабы-яги...
Я машинально восстанавливал порнокартинку.
Глянцево-шоколадный задранный зад вице-кобылки, — его мощные неутомимые толчки-подмахивания...
Ее молодое, умело тронутое макияжем пригожее холодноватое лицо наползало, накладывалось на эту чудную животную рекламную паузу...
Лицо-зад!
Монстр каким-то жутким образом втягивает внутрь себя не только причинную часть моего оплавленно плывущего тела, но и весь остальной, странно податливый, восковой организм...
Я с какой-то тупой сосредоточенностью проваливаюсь в эту разъезжающуюся ямину женской плоти, совершенно не оправдываясь, не удивляясь чудесному факту топкой бездонности, уповая лишь на длительность безумствующего блаженства...
И вдруг с отчетливостью сумасшедшего гения осознаю — меня утягивает праматерь всех человеческих бездн — жадное женское чрево поглощает, обволакивает всего меня, ужимая до какой-то ничтожной, кровенеющей мякоти, сгустка плоти...
Я в образе — предтечи эмбриона-зародыша...
Через положенные девять месяцев я (вновь!) буду вытолкнут в этот сумасшедший страшный мир человеческих существ...
В бездне чрева такая божественная благостность, такая неисчерпаемая защищенность, уютность, такое созерцательное спокойствие...
Спокойствие вечно одинокой, влажно мерцающей, небесной, еще неназванной, неоткрытой звезды-песчинки бесконечной Божьей вселенной...
Как же сегодня — сейчас! — мне недостает этого божественно несуетного, нерасчетливого чувства зародыша-одиночки...
А Создатель-творец, — ведь Он тоже нашего одиночного ряда...
Ведь это очевидно, — будь Создатель прагматическим, расчетливым — дела бы земные творились на иной орбите, блюдя логику высшей запредельной математики...
Вместо этого в практической действительности — сплошная легкомысленность, богемность, расхристанность, дешевая разудалость, — в общем, пренебрежение любых правил высшей арифметики...
Именно в моей собственной жизни я нахожу подтверждение, что дважды два — не четыре, но любая, бессмысленная, какая заблагорассудится так называемой судьбе — цифирь. Даже — 7/5, к примеру. И главное, я никому не обязан доказывать обратное, что ответ ошибочен, абсурден. Ответ как раз всегда тот, который угоден некоему провидению-карме-року и прочей мистической чепухе... чепухе, которая правит этим м и р о м.
Впрочем, эта "чепухенция", дядя Володя, занимает в жизни земного индивидуалиста прегромадное место, — этакое болото-марь, в котором ненадежные преглупые увалистые кочки как раз и являются теми самыми островками недолговечной относительной надежности и приобщенности к стаду чудесно спасающихся человеческих тварей...
Эти островки относительного благополучия предполагают некую защищенность от раскиданных там и сям бездонных — "окон", ступить (плюхнуться) в одно из которых, рано или поздно, все равно же придется, — потому что заставят, подведут, укажут, чтоб уж вляпался как бы по своей доброй воле...
Угрузнуть сразу, по самую макушку — не дозволят специальные видимые и нелегальные, — всегда бдящие стражи бездн. Им приказано проследить за твоим правоверным поведением, — чтобы ты перед бесславным окончательным утоплением помучился, порыдал и проклял бы всех и вся...
ИМЕННО В ПОДОБНОЙ страшной болотной безымянной бездонной луже со всем своим удовольствием расположился я сам. Хотелось бы, разумеется, уточнить: мол, расположили некие злосчастные всемогущие товарищи...
А я все-таки располагаю свои извилины в иное русло, — доморощенно-философическое, слегка блаженное, слегка не от мира сего...
Никакие могучие "посвященные" козявки никогда не сумеют заставить нормального богочеловека плясать под мелодию своей богомерзкой дудочки-свирели...
Лишь ч е л о в е ч е ч к и, которые полагают себя людьми и царями земных пространств, лишь эти млекопитающие существа всегда готовы превратиться-преобразиться во всесильных марионеток, которых нынче легионы.
Эти богопротивные легионы уже давно освоили параллельную с человеком вселенную, — вселенную от предтечи Дьявола — вселенную компьютерную, — вселенную антихриста...
Этот марионеточный виртуальный м и р вот-вот возьмет окончательный верх над бедными безумствующими человечками...
И в этом, явно нелогичном, нематематическом повороте-вираже, видимо, и кроется Высший (по-человечески иронический) Божественный посыл Творца, — нам, человекам-дуралеям...
И нынче, отправляясь в очередную свою кошмарную ночь, совершенно некстати ощутил, облапил приятно скользкие хладные колени, ляжки, шоколадные в виде роскошного сердца холодящие ягодицы Нинель Валерьевны, в смачно яблочный разрез которых едва не погрузился со всеми своими поношенными потрохами, носками, пуговицами и японским, прелестно увесистым, серебристым хронометром...
Тугие, зло-беспамятные толчки ее прекраснодушного кофейного лика-зада до сих пор помнят и мои волосатые родные бедра, и мое приемлемо твердое подбрюшье...
Если у живого организма есть-существует память на подобные незамысловатые, — и всегда же как бы первозданные, как бы впервые, — упражнения плоти, то что же говорить о наиболее возвышенной его области — области серых мозговых извилин? Полагаю, отыщется там, в каком-нибудь укроме надежное место для сохранения всего того безобразия, которое творит моя дурная квазиволя...
Возможно, я чересчур самонадеян относительно своей рядовой особы. А скорее всего, недостаточно самонадеян, — поменьше бы этих интеллигентских дерьмовых рефлексий!
Потому что никому они не пригодятся (уже не пригодятся!), не понадобятся. Эти как бы умственные личные послания нынче имеют единственно верного адресата — п у с т о т у.
И только овладев профессиональными навыками общения с этим
н и ч т о, только тогда можно претендовать на обладание собственной с болью выношенной и с т и н о й, — только тогда мой монолог станет истинной собственностью моего испохабленного, униженного, пригибаемого — Я.
И будучи весьма (до чрезвычайности тесно!) знаком с новозаветной христианской всепрощающей личиной-шкурой человечка, — я надеюсь (очень надеюсь) не впасть в тупое беспросветное могильное уныние.
Примерив и поносив для собственного удовольствия (и, разумеется, для общественного) эту жутковатую тогу блаженного, я наконец-то сообразил (или, хотя бы приблизился к пониманию), что смысл обыкновенной человеческой жизни состоит в том, что не стоит искать в ней какого-то изначально божественного мистического помысла, — потому что он (смысл-промысел) изначально не предусмотрен Создателем.
И статистика (вот здесь-то и пригодится математика!) подтверждает мою, безусловно, немудрящую, — но вполне откровенную для меня — догадку, что человечество век за веком, год за годом приближается к черте, за которой умственно полноценных людей можно будет пересчитать по пальцам (а здесь уже арифметика).
И, следовательно, звание мое нелегальное (пока) — "первый свидетель", — это своего рода ВИП-пропуск в некое близкое будущее, в котором я буду приписан к этим арифметически-мизерным субъектам, обладающим божественным мыслительным аппаратом...
Зачем же все-таки я понадобился моей вице-давалке?
Я любовался на ущербное кинжальное зеркало бандитского тесака и нехотя вспоминал: а куда же подевался мой товарищ-наган? Куда он, паршивец, запропастился...
Я наглаживал чернильно-черный бугорчатый хребет Фараона, приговаривая с издевкой:
— Нинель Валерьевна, а ведь вы дочь моя! Всякое в ночи случается... Совместно грешим в ночи, дочка...
Под утро температура спала до 37,2.
То есть кризис я пережил более-менее доблестно.
Прохватило на днях сквозняком и как закономерный итог обыкновенной русской (полагающейся на авось) лени, — ОРВИ (острое респираторное заболевание). И вдогонку за едучей капелью из носа — взбунтовались миндалины: отвратительная детская боль в глотке, затем сотрясательный озноб, приличный скачок температуры — за тридцать девять! И...
...И бред, — мучительный, о д и н о ч н ы й, болючий...
В общем, скучные мелочные страдания всеми подзабытого индивидуалиста.
И СЕЙЧАС, В ЭТИ УТРЕННИЕ, ЗАТЯЖНО ПАСМУРНЫЕ ЧАСЫ, в странно просветленных мозгах единственно детское желание — чего-нибудь перекусить, — а лучше всего откушать горячего чая! Целую фуру горячего чая, настоянного на мизерной щепотке своедельской мяты, китайского жасмина и крупных чайных индийских листках...
На мне еще довольно влажные — трикотажная пижамная майка, цветастые богатырского габарита трусы, — все затрапезные постельно-холостяцкие атрибуты волка-одиночки.
И уже на осветленной из улицы кухне, прихлебывая вожделенный круто заваренный напиток из фиолетовой узбекской толстостенной пиалы, я с некоторой оторопью присматривался к своим памятливым мыслеобразам, в которых запросто фигурировала — обнаженная, изготовившаяся к соитию, прекраснодушная женская попа в обрамлении поясной элитной сбруи — черных интригующих подтяжек...
Прельстительно умело колыхающееся загорелое гузно моим жадничающим глазам было совершенно незнакомо...
Выходило, что меня этому шафранно-чарующему "ренатогуттузовскому" натюрморту никто не представлял...
Но видение заголенной задранной в позицию задницы было настолько ясно дотошным и обаятельным, что своей очевидной субъективностью повергло мое пробуждающееся сознание в некий конфузливый и одновременно победительный шок...
Этим доступно-причинным, стильно выскобленным, окропленным благовонной смазью местом я обладал, — владел! И совсем недавно, и совсем не в будуарной домашней обстановке...
Но припомнить полное имя-отчество хозяйки этого янтарно-пропеченного, шаловливо шевелящегося шедевра, — этого умственного упражнения мои слипающиеся от ночного жаростойкого бреда извилины не могли осилить или позволить...
А еще меня, диктатора моих мозгов, занимало другое побочное недоумение. Опорожнив вторую пиалу целительного напитка, вызвав в кожных протоках и порах некоторую слабосильную дурь-влагу, я вновь доверил вопросительную работу собственному серому веществу, — с белоснежной холодильной крыши "BOSCH" свисал бронзово-узорчатый кожаный темляк, явно здесь посторонний, явно черт знает чей...
Этот чужой джигитский кушак теребил прихворнувшую волю, не дозволяя полностью понежиться, побарахтаться в неге, — мне, пережившему какой-то затейливый, обрывочно памятливый болезненный температурный кризис...
После четвертой, абсолютно неспешной пиалы я обнаружил буквально во всех членах утомительную пренеприятную слабину, — этакое позорное штилевое провисание всех поднятых парусов. Мертвая предательская зыбь перетрудившихся нервов, чаяний, желаний...
Боже мой, что за чертовщина со мною творится? Новое уведомление судьбы — курьезный зигзаг здоровья. Зачем он? Я абсолютно не готов болеть. И тем более защищаться от слабосильности, почти стариковской...
Оставив в покое недоопорожненную подстывшую чайную посудину, с некоторой неприязнью покрутил перед чуть замутившимся взором собственную руку, увитую светлым негустым выгоревшим волосом. Под нестойким столичным загаром кожи пряталось вполне достойное мускулистое хозяйство, вполне стойкие, не дряблые жилы и кости..
Однако кожа проблескивала росным дурным токсикозным потом, и демонстрировать ее во вскинутом положении оказалось довольно затруднительным упражнением. А тут еще эта, неизвестно откуда взявшаяся, изукрашенная ременная утварь, видимо, предназначенная для носки меча или сабли...
С брезгливостью бросив на стол обессилевшую, обмоченную немочью длань, я перевел утерявший всяческий праздничный (еще минуту назад!) пиетет взор в сторону кухонного проема, — там обнаружилось родное египетское видение...
Под видом спасительного провидения красиво выпендривалось, выхвалялось существо роскошного ночного колера, имеющее собственное отличительное мистическое прозвище — Фараон...
Фараон, собственной субстанционно персоной, — ухоленный, с чистой смазанной и смазливой угодничающей мордахой, топорща усы и исчерни блестящий веник хвоста, — переступить-нарушить одному ему ведомую (или видимую) границу-черту, словно ожидая от меня отменного запоздалого нагоняя: где, мол, тебя, Фарик, черти носили-таскали?!
Получалось, — так сигнализировали мне мои скисшие мозги, — мы с моим сотоварищем и соквартирником не виделись почти год... Или я опять что-то путаю?
— Дружбанчик, а ты знаешь, твой любимчик прихворнул. Да. И преочень скверной болезнью... Амнезия — вот как эта сволочная болячка прозывается. А ты, понимаешь, того... Исчез с горизонта. Смылся без разрешения верховного командования, — ушел в наглую самоволку. Портить кошек... Так вроде бы — это никак невозможно... Мы же тебе подпортили портилку... А, Фарик? Невозможно тебе...
И Фараон не стал медлить с ответом. Правда, вместо своего неблагозвучного мурлыканья мой верный дружок произнес, совершенно не свойственную его трусоватой интеллигентской особе, лапидарно выдержанную, в духе нашего новопросвещенного времени, речугу:
В этом пропизном мире, пидер, все можно! Вован, прикинь в натуре — мне можно! У Длинного, — тоже всегда двадцать одно! А тебе, гнилому пропизранцу, нельзя! Живешь, потому не по понятиям. Запомни и проглоти в кишки!