Author: Сергей Федякин
Title: ГЛАВНАЯ КНИГА ГОДА ("Русские писатели. 1800 -1917. Биографический словарь". Т. 4. М., 1999.)
No: 1-2(31-32)
Date: 18-1-2000

     
     Этот том, долгожданный "до мучительности", готовился к выходу в свет несколько лет. Россия "сыпалась", культура выветривалась из повседневной жизни (а ведь и правда, еще десятилетие назад самая обыденная жизнь была культурнее, осмысленнее, человечнее). Скудели краски, естественные для России. Везде и всюду лез в глаза и в уши хамоватый и пестрый рекламный стиль.
     И вот — не просто одно из культурнейших изданий, но энциклопедия, которой суждено жить долго. Именно благодаря ее "неторопливости", внешней скромности, внутреннему благородству. И — тому духу новизны, что веет от каждой страницы. Здесь невероятное количество имен, о которых мы знали мало, а то и вовсе ничего. Даже известных, знакомых со школьных лет, вдруг видишь как бы сызнова: точно поставленный акцент в биографическом очерке — и весь "лик творчества" писателя преображается.
     Разве мы не знали Некрасова? (Он и Островский — в этом томе самые известные имена.) Разве не помним мы этого "сюжета" из его биографии: добрая и несчастная мать, боготворимая сыном, злой отец-деспот, ссора с ним и — нищая юность в Петербурге, т. е. тот "жестокий жизненный опыт", который позже напитает неостановимой тоской некрасовскую поэзию. Но маленький штрих знакомую "легенду" о писателе поворачивает иной стороной: отец, служивший исправником, брал мальчика в разъезды по служебным делам. "Суд приехал... допросы... — тошнехонько!" Мальчиком Некрасов видел это, детскими глазами впитывал страшные до обыденности людские беды. "Горе горькое по свету шлялося И на нас невзначай набрело..." не из этих ли поездок с отцом берет начало его заунывная, всенародная в самом своем корне, песня?
     И с не меньшей жадностью после Некрасова берешься за того, чье имя заставляет вспоминать уже приевшуюся формулу: "поэт некрасовского направления". Иван Саввич Никитин. Вроде бы не из "первых". Но ведь был в его стихах не только некрасово-кольцовский напев. "Ехал из ярмарки Ухарь-купец...", "Вырыта заступом яма глубокая...", "Звезды меркнут и гаснут. В огне облака. Белый пар по лугам расстилается..." — не просто "свое", но то, что стало для русского слова необходимым, непреложным, обязательным. Поэт, в нескольких стихотворениях дописавшийся до хрестоматии. Т.е. тот "второй", который иногда мог становиться "первым", временами поражая "предбунинским" зрением: "Ковыль сухой и стар и сед, Блестит на нем мороза след…"
     В словаре — история его болезни. Началось с того, что "надорвался, поднимая непосильную тяжесть". И это "надорвался" метафорой звучит, когда вспоминаешь поэзию Никитина: и здесь поднял больше, чем мог вынести.
     "Некрасовская линия" — лишь тоненький пунктир в томе от "М" до "П". И все же сколько еще неожиданностей и "поворотов"... Мережковский, который начнет "преодолевать" соблазн эпигонства, раннее свое народничество, встав на путь символизма (чтобы потом новым живым эхом Некрасов отозвался в творчестве следующего поэтического поколения, у Блока и Белого). Из той же смеси "народничества" и "модернизма" выйдет и Петр Перцов, нам совсем еще почти неизвестный. (А между тем — один из лучших "товарищей по переписке" Василия Розанова, автор незабываемых путевых очерков и статей о живописи.) Он шел к своему слову долго, медленно, но в то, что им сказано — нам еще предстоит вслушиваться. О перцовских художественных путеводителях начала 20-х в "Русских писателях" сказано скромно, как подобает академической статье: "выполняя свое прикладное назначение, эти книги имеют также ист.-культурную и искусствоведч. ценность". Но когда тебе уже приходилось слышать устный отзыв одного "знатока дела" об этих же каталогах ("По слогу, по ясности, по точности характеристик — я редко что-либо подобное читал"), фразу об "историко-культурной ценности" воспринимаешь не как замечание "между делом", но как слова, сказанные с воодушевлением.
     ХХ век дал России совершенно особое искусство прозы, нам известное пока только "в отрывках". Но в ХХI веке без знания этих прозаиков — "небеллетристов" русской литературе не обойтись. Возможное переиздание очерков о живописи и литературе Петра Перцова, его мемуары (опубликованные и неопубликованные), похоже, откроют в этом ряду очень важное имя.
     То же самое и с еще большим пафосом можно повторить о Павле Муратове. Да, мы знаем знаменитые "Образы Италии", листая его художественную прозу и драматургию (менее значительная часть его литературного наследия). Но все еще за пределами нашего внимания — Муратов, писавший о русской иконе, Муратов-очеркист, публицист. Кто хоть иногда встречал его имя в парижском "Возрождении", вряд ли мог читать эту прозу с равнодушием. О создателе "Образов Италии" будут еще говорить: и как о редкого ума мыслителе консервативного толка, и как об авторе статей, овеянных особым, муратовским "искусством прозы". "Читатель, способный ценить качество прозаического письма, — обмолвился однажды ныне достаточно авторитетный (хоть и недостаточно "возвращенный") Владимир Вейдле, — найдет в них много страниц превосходной русской прозы. Это верно и ... об иных газетных статьях, одну из которых, напечатанную в газете "Возрождение", о поездке в русские старообрядческие деревни, я включил бы в строжайшую антологию русской прозы, где было бы всего 10 или 15 ее образцов".
     В статье о Муратове "сюжет" об искусстве прозы лишь намечен тоненькой пунктирной линией. Но зато есть и "образ творчества" писателя, и образ разнообразия этого творчества.
     Несколько имен, несколько судеб, и какие пласты русской культуры, почти нам неведомые! И сколько еще этих "белых пятен" — от Мельницкого до Погодина? Скольких мы "устали помнить" или "помним недостаточно", хотя эти имена — не только наше прошлое, но и во многом наше будущее: и оба Одоевских (А.И., декабрист, и В.Ф., "любомудр"), и все прочнее входящий в нашу современность О.Меньшиков, и ценимый "условно" Писемский, и поверхностно ("по Нобилю") чтимый Пастернак. И — Мерзляков, Метнер (брат композитора), Михайлов, Михайловский, Огарев, Овсянико-Куликовский, Надеждин, Нарбут, Найденов, Панаев, Плетнев, Плещеев... даже и тех, кто "на слуху", всех не перечислишь. И о каждом — рассказ с библиографией, ссылками на архивы, — и очерк, и путеводитель, и возможная программа "воскрешения".
     Когда перелистываешь этот большой том — внятнее прочерчиваются контуры лиц и явлений, ранее известных, малоизвестных, почти неизвестных. Полнее видишь русское прошлое. Отчетливей видишь и русское будущее.
     Империя, почва, культуроцентризм. Пусть при нынешней внешней "центробежности" эти три силы не всегда ясно различимы, но только они способны "собирать" и "ставить на ноги". "Русские писатели, том 4-й". Для века ХХ — это, возможно, попытка подвести итог. Для века XXI — насущное "руководство к действию".