Author: Виталий Маслов
Title: СЫН ЗЕМЛИ
No: 3-4(33-34)
Date: 15-02-2000

     
     20 ноября 1973 года приехал я из Арктики на совещание маринистов в Ленинград — единственное в жизни литературное совещание, на котором бывал и обсуждался. Только вошел в Дом литератора — подходит в низах у раздевалки Виктор Конецкий. Утомленный, похоже, что совещание — не самая высокая его мечта. Познакомились. Говорит:
     — Читал ваше... Сейчас у Абрамова. И он очень хотел вас видеть. В первый же перерыв позвоните.
     По дневнику:
     "У Федора Александровича засиделся до неприличия долго, с 18.30 до 23-х. Жена, Людмила Владимировна, была с нами. Говорили. О рассказах и, в основном, — более широко.
     Затем разговор о В.Белове, В.Астафьеве, В.Федорове, о "Жила-была семужка" и др. Оказалось, что последнего романа Федора Александровича я не читал, к великому стыду.
     — В.Белов — друг... Лучшая вещь — "Привычное дело". "Целуются зори" еще не читал.
     — В.Астафьев… Лучшая книга — "Последний поклон"...
     Когда я сказал, что послал сборник в "Современник" и что А.Жуков и С.Шуртаков написали добрые рецензии, Федор Александрович: "Жукова не знаю. С Шуртаковым хорошо знакомы... Смотри-ка, понимает толк! "
     
     Федор Александрович даже самое неприятное скажет так, чтобы не обидеть, — кружным путем, но очень коротко. То прикроет глаза, то поглядит не в сторону, но и не прямо, а рядом. И за каждым словом — выношенное, продуманное, взвешенное. А внешне — все очень просто.
     Когда я пришел, он телевизор смотрел. Болеет. Смеется сам над собой: "Прекрасный повод для ничегонеделанья!"
     Выпили по рюмке. Слышу, Людмила Владимировна ему на ухо: "Опять метаться будешь, спать не будешь!" А он ей: "Ничего! Не каждый день видимся!" И еще налил. Рюмочки стариковские.
     Увез от них, кроме впечатлений, "Деревянных коней" с подписью Федора Александровича и "А.И.Куприн" Людмилы Владимировны тоже с автографом.
     Вернулся я в Мурманск. Поздравить Федора Александровича с Новым годом постеснялся, побоялся, не знаю почему. И вдруг получаю:
     "Дорогой Виталий Семенович, с Новым годом! У меня одно для Вас пожелание — пусть 74 год повенчает Вас с литературой или Вы навсегда бросите ее. Урывками в этом деле ничего сделать нельзя.
     Я рад, что Вам кое-что дал Ленинград. Приезжайте почаще. И пишите. Есть люди, от которых письмо не в тягость..."
     Нынешним числом говорю:
     — Спасибо, Федор Александрович!
     20 декабря 1978 года после обеда (по времени) встретил (в зале им. Чайковского) Ф.А.Абрамова. Обнялись. То были дни пленума СП.
     На пленуме он вел себя всепонимающе и мужественно.
     Потом, ближе к вечеру, скромно пообедали в ЦДЛ: Федор Александрович, Семен Иванович Шуртаков, Слава Марченко, Боря Романов. Поздно вечером проводили Федора Александровича в Ленинград, вместе с Б.Романовым провожали. Когда ехали в такси на вокзал, разговор был полушутливый.
     — Ты сколько раз женат? — спросил он.
     — Первый... — отвечаю смущенно.
     — Нет, ты — не писатель! — смеется Федор. — Вот В. — уже дважды женат, — почти классик!
     У Федора Александровича была большая картонная, хорошо упакованная коробка или даже две. "Вот, — говорит, — в Америке кое-каких книг напокупал, когда там был, и только теперь, наконец, в Ленинград везу".
     29 декабря 1978 года получил я верстку "Свадьбы" из "Авроры", — все обрезано! Смерть Павловской острижена, предсмертное письмо — тоже и т. д. и т. д. Послал в "Аврору" отказ: не могу в таком виде печатать. Упрямство мое было вызвано тем, может быть, что я уже отказался печатать рассказ в урезанном виде — и "Северу" отказал, и Мурманскому издательству тоже (хотя была гарантия, что в Мурманском издательстве и в урезанном виде все равно не напечатают).
     Вдруг, 9 января, получаю срочную радиограмму от Федора Абрамова: "Дорогой Виталий Семенович очень прошу еще раз подумать и пересмотреть свое отношение публикации рассказа авроре ответ телеграфируйте журналу".
     А через какой-то час — еще одна срочная:
     "Телеграмму послал не я но я бы советовал еще раз подумать о печатании обнимаю — Федор Абрамов".
     Всего через день, одиннадцатого, пришла бандероль от Федора Александровича: новое издание "Деревянных коней" и "И.А.Бунин" с предисловием Людмилы Владимировны.
     Очень мне было неловко, что оказался вдруг Федор Александрович втянутым в это дело со "Свадьбой"...
     На новый, 1980 год получил от Федора Александровича "Дом" со словами, которые до сих пор греют и всегда будут греть меня и ко многому обязывают. У меня, разумеется, своей книги не было, и я послал "Живую речь кольских поморов" И.Меркурьева.
     И Федор Александрович откликнулся тут же: "Спасибо (...) за книгу (хорошая книжица)".
     
     Мурманск, март 1984
     Поднимаюсь от моря домой. На столе — телеграмма. Маминой дрожащей рукой на клочке записана, по телефону принята.
     "14 мая скончался Федор Абрамов..."
     Из Ленинграда...
     Набираю Мезень.
     Оказывается, телефонистки, спасибо им, уже сообщили куда надо, они понимают, что значит для нас это известие.
     И билет, оказалось, уже заказан до Ленинграда.
     И уже, поскольку шторм и на "Прогрессе" из Сёмжи не выскочишь, лоцманский катер, кувыркаясь в волнах, приворачивает попутно...
     В Мезени до аэродрома провожали друзья, из газеты товарищи... По дороге остановились, дошли до угора самого красивого, завязали в платок горсть мезенской земли... Что еще, более дорогое, можно было взять для такого человека, каким был Федор Абрамов?
     Мы нередко говорим о недостаточном внимании партийных работников к нашей литературе. Вот случай, который говорит об обратном. Я знаком с несколькими районными первыми секретарями, и все они читали и знали Абрамова — до единого слова, которое было им напечатано. Видимо — было бы что читать!
     Несколько лет назад — вдруг звонок, да от кого бы — от самого нашего первого.
     — Слушай, мне из Пинеги говорят, Федор Александрович Абрамов к нам собирается. как же ты его к себе повезешь?
     — Да как... "Прогресс". Или два.
     — Никаких "Прогрессов"! У нас есть прекрасные портовские катера. Еще т а к не хватало попасть Мезени в российскую историю — Федора Абрамова утопить!
     Воспринимали или не воспринимали они Федора Александровича или как воспринимали — можно ведь воспринимать и в штыки, — это другой вопрос. Было наивно надеяться, что все они, доабрамовской закалки, сразу станут думать по-абрамовски, но, повторяю, Абрамов, до единой строчки, — при них.
     Об отношении народа к Абрамову одним словом не скажешь.
     В Мезени, к примеру, его книги знали все, кто умеет читать. Хотя этих книг, по тиражам и в продаже, не так и много было. Скажу более, через Абрамова люди снова стали поворачиваться к настоящей литературе. Нужен был абрамовский напор, абрамовская последовательность и открытость и, я бы сказал, абрамовская фундаментальность. Перелом, наверное, наступил с появлением романа "Две зимы и три лета". Мне довелось видеть, как заходились над ним горькими и счастливыми слезами уже немолодые женщины — те, которые в войну безропотно выносили все. "Теперь и помирать можно, — услышал я от дорогого мне человека. — Ведь всю жизнь нашу увидел кто-то и показал. Не зря прожили..." После этого романа каждое слово Абрамова стало ловиться с лету. А тут еще тогда же, хотя может, не столь напористо, — Василий Белов. Этот — иной, этот — как бы к душе ближе сперва, а уж потом сама вызревала в читателях, не всегда заметно для них, жгучая глубинная социальность.
     Я сказал: книги Абрамова знают все мезенцы. Это не оговорка. Не ручаюсь за день сегодняшний, но до последнего года, пока не появились тут телевизоры, мезенцы были активными читателями — поголовно. И читали удивительно много. Мне, к примеру, нередко приходилось взять в руки иную хорошую книгу уже после того, как в Мезени ее чуть не каждый прочел... Когда резко подскочила цена на "Роман-газету", в Мезени я заметил любопытное: стали выписывать один экземпляр на подъезд, на четыре квартиры. А и вправду: неужели добрые соседи не поделят его между собой? Ведь у "Роман-газеты" есть одна счастливая особенность: ее выписывают или покупают, чтобы читать, ее на полку ради корешка не поставишь. И как прекрасно, что наконец-то, пусть и с непростительной задержкой, напечатаны в "Роман-газете" повести Василия Белова, о необходимости чего довольно резко говорил на съезде писателей СССР в 1981 году Федор Абрамов. Что появились в "Роман-газете" сперва "Дом", а потом "Трава-мурава" самого Федора Абрамова.
     Много, неизмеримо много сделал Федор Абрамов в русской литературе, многое изменилось в ней при нем, благодаря ему…
     Однако… На гражданской панихиде в Ленинграде некто, или оговорившись или со смыслом черным, сказал между прочим: "Как жаль! Такой писатель мог состояться!"… только, мол, мог, но!.. В жизни у писателя Федора Абрамова неприятелей хватало — пруд пруди, выступавших сперва открыто, потом попритихших перед его талантом и человеческим авторитетом. А теперь?
      Сам Федор Александрович свое, что мог, сделал и вернулся в Родную Верколу. И этого у него уже не отнимешь. От нападок на него больше всего теперь можем потерять мы, его русские читатели. А уж мезенские, понижские и иже с нами — тем более.
     Так будем же внимательны.