Author: Михаил Алексеев
Title: "ИСТОРИЯ НАРОДА ПРИНАДЛЕЖИТ ПОЭТУ"
No: 5(35)
Date: 3-03-2000

     
     Слова, вынесенные мною в заголовок этих коротких заметок, взяты, конечно же, из Пушкина (у Александра Сергеевича всякий из нас найдет то, что ему нужно на этот час). Они будто сами собой легли перед глазами, когда захотелось перечитать переписку А.С. с его современниками. Среди них было и это — письмо к Н.И.Гнедичу, посланное из Михайловского в Петербург 23 февраля 1825 г. Привожу лишь выдержку из него, показавшуюся мне особенно важной и многозначительной.
     А.С. Пушкин пишет:
     "Брат говорил мне о скором совершении Вашего Гомера. Это будет первый классический, европейский подвиг в нашем отечестве (черт возьми это отечество). Но, отдохнув после "Илиады", что предпримете Вы в полном цвете гения, возмужав во храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра? Я жду от Вас эпической поэмы. Тень Святослава скитается не воспетая, писали Вы мне когда-то. А Владимир? а Мстислав? а Донской? а Ермак? а Пожарский? История народа принадлежит поэту".
     Выделенные мною слова вырвались у Пушкина как бы вдруг, внезапно, неожиданно. Но это только для нас, а не для него: у гения нашего ничего не вырывается случайно. Нам надо лишь правильно его понять. Если в этом письме к Гнедичу с гусиного пера упали на страничку слова, вынесенные за скобку: "черт возьми это отечество", то это вовсе не означает, что Пушкин разочаровался, разлюбил его. И они, больные эти слова, — они ведь тоже от великой, величайшей, настоящей любви к Отчизне, подтвержденной более чем убедительно всеми его великими творениями. И, наконец, вот этим его исповедальным признанием: "...клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал".
     Исповедь эту мы и раньше призывали как душевную поддержку в минуты трудные, а в нынешние дни, в минуты наитягчайшие, совпавшие, к тому же, с двухстолетием со дня рождения А.С.Пушкина, мы, готовые, казалось, отчаяться во всем и вся, опять вспомнили о ней, пушкинской великой исповеди, и она опять озарила, осветила наши души бессмертной верой в Россию, в ее собственное бессмертие.
     Теперь признаюсь, что мысли эти пришли в голову, когда на моем письменном столе оказались три объемистых тома, составленных из более чем десятка драматургических произведений Константина Скворцова. Все они посвящены в основном далекой истории нашей Родины, и не только ей одной. Несколько драм или сцен, как назвал их автор, посвящены Смутному времени. И поскольку это совпало через несколько веков с нынешним, нашим (назовем его так), может быть, еще более Смутным и жестоким временем, у читателя есть великий соблазн (а у зрителя и того паче) заподозрить автора в сознательной подсказке: чуете, мол, к чему я вас подвожу. Намекнула на это самое, с присущей ей тонкостью и деликатностью, поэтесса Новелла Матвеева, сопроводившая все три тома (а в них более десятка драматических вещей) очень глубокими размышлениями. Очень важно при этом заметить, что тут один талантливый поэт разбирает творения другого талантливого поэта, собрата, так сказать, по цеху. Встречные эти размышления чрезвычайно интересны сами по себе и как бы усиливают поэтическую ауру вокруг грандиозного, в общем-то, здания, построенного за четверть века одним человеком, а именно: поэтом Константином Скворцовым. Можно назвать все его вещи в этом трехтомнике драмами, но можно — и поэмами, написанными стихами, лишь кое-где белыми, а в основном рифмованными.
     Своими историческими вещами Константин Скворцов как бы говорит всем нам, нынешним, как говорил А.С.Пушкин, как говорили все последующие за ним исторические романисты, — говорили о том, что, хотим мы этого или не хотим, история сама по себе, древняя, средняя, не говоря уж о новейшей, диктаторски потребует своего участия в формовке дней и дел нынешней России, в этом смысле она, история, тоже наша современница и более умный, чем мы, сегодняшние, учитель: она во сто раз опытнее нас! Исторический писатель, в данном случае Константин Скворцов, погружается в глубокие пласты не для того, чтоб потревожить кости, останки или пепел наших предков — он извлекает из этих артезианских глубин нечто, чрезвычайно важное для нас, ныне здравствующих. Разве мы не свидетели того, что некоторые исторические романы или скворцовские драмы читаются, что называется, взахлеб, разве они не захватывают нас, как доподлинные бестселлеры?!
     Так читался мною и весь третий том. И такие подлинно поэтические вещи, как "Легенда о белом дереве", и драматическая легенда "Бестужев-Марлинский", и драма "Отечество мы не меняем", и трагедия "Алена Арзамасская", и, конечно же, скоморошьи представления "Ваньки Каина" читались мною просто с упоением.
     Третий том представляется мне подчеркнуто лирическим. Даже такая, как бы сейчас сказали, знаковая для автора работа "Дар Божий" названа драмой любви Федора Михайловича Достоевского. Рядом с именем этого богатыря духа, названного А.М.Горьким "больной нашей совестью", встают картины мрачноватые и холодные, вызванные описанием самого города, с его темными лестницами в темных домах и подъездах; даже портреты самого Достоевского, всегда были немножко пугающими, его взгляд казался всегда пронзительно острым, заглядывающим прямо в твою душу, — все это страшило. И вдруг из-под пера поэта Константина Скворцова явился нам совершенно иной Достоевский. Весь озаренный земной, вечной человеческой любовью. Он сделался... Нет, совсем не то... К нему вернулась юность. Он стал забавен, как все влюбленные, он сделался ребенком, коему ничего не стоило взять две табуретки, приделать к ним воображаемые колеса и, посадив в эту сказочную карету, прокатить по Питеру свою возлюбленную. Я видел эту восхитительную сцену уже на сцене, в Центральном доме Армии, в Москве, куда привез свой спектакль небольшой коллектив петербургских артистов, коллектив талантливый, поверивший по этой причине в себя, а потому и дерзновенный: шуточное ли дело поставить драму о Достоевском, да еще с явным оттенком комедийности.
     "Дар Божий", а вслед ему, Достоевскому, — и это не случайно — К. Скворцов поместил в заключительном томе венок или даже несколько венков своих сонетов, которыми, как я заметил, он очень дорожит. Размышляя над этим, последним, томом Новелла Матвеева дала ему очень точное определение: "Суровое веселье взгляда". Умница эта Новелла!
     Я бы, мог, пожалуй, на этом и закончить свои заметки. Но мне хотелось бы добавить к ним некоторое количество строк. Получил эти претолстые фолианты, в которые поместились бы не только все сочинения этого молодого шестидесятилетнего мальчишки (он так выглядит, хотя издание приурочено как раз к 60-летию автора), — поместился бы и сам поэт, но на титульном листе первого тома указано: "Избранные произведения". Значит, вне эти трех домов осталось какое-то число и беспризорных? Услышав от меня или увидев в моих глазах этот вопрос, Костя тихо и скромно пояснил: "Хватило бы еще на три таких же тома".
     Вот так, братцы мои.
     А я-то, грешный, познакомившись и подружившись с ним какой-то десяток лет назад, знал его только как поэта. И этого мне казалось достаточно: поэт-то Константин Скворцов истинный, и тоже, судя по всему, дар Божий. Недаром же песенный репертуар божественной русской воистину народной певицы Татьяны Петровой чуть ли не наполовину составлен из песен, созданных по стихам Костиным. Мы бываем с ним на других концертах, где уже другие певицы поют его же песни. Перед тем, как спеть, эти объявляют автора музыки, а слова, говорят они при этом, народные. Я видел, как дружище мой морщился, обижался, но никогда не поправлял ни певицу, ни ведущего этот концерт. А выходя на улицу, я утешал моего дружка: "Милай мой, радоваться надобно этому. Слова народные! Высшей похвалы уж и не бывает на свете! А разве народ не имеет права назвать себя твоим соавтором?.. Молчишь?.. То-то и оно!"
     А вот как исторического драматурга узнал Константина Скворцова позднее. И очень обрадовался: лучше поздно, чем никогда. Но другой вопрос меня занимал: откуда у него такое знание нашей истории? Что его навело на нее, да так, что он "врубился" в нее намертво. В его доме я видел охотничьи доспехи. На стене два или три ружья. Одно, кажется, подарено ему туляками. В Туле К.Скворцов родился. А вырос? А вырос на Урале. Как же он там оказался? А очень, оказывается, просто: знаменитые металлурги, начиная с петровских времен, такие, как Демидов, пришли ведь на Урал не откуда-нибудь еще, а из Тулы. И тут все ясно. История сама ложилась прямо под босые ноги мальчишки.
     Теперь мы знаем, откуда он сам, поэт, исторический драматург. Знаем, и зачем он пришел в нашу с вами жизнь. Он пришел помочь нам и себе найти ответы на множество вопросов, поставленных перед нами героической и вместе с тем трагической историей нашей Родины по имени Россия.
     Теперь и мы, вслед за ним, скажем:
     "Видит Бог, замечательный поэт и патриот России нашей немало сделал и в поисках ответов на все эти мучительные и тревожащие нас вечные вопросы, связанные с судьбой Отечества нашего.
     Да будет для него наше и Божье благословение на дальнейшие поиски. Ведь история народа принадлежит поэту".