Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 5(35)
Date: 3-03-2000

     
     Февральский выпуск журнала "Новый мир" представляет новые "Затеси" В.Астафьева, в крошечной редакционной сноске поименованные "документально-художественной прозой". Отрадно это справедливое замечание, свидетельствующее, что журнал ныне честнее и принципиальнее подходит к жанровому определению произведений, которые публикует.
     Уже приходилось писать, что счастливо найденный В.Астафьевым жанр "затеси" более всего соответствует творческим возможностям автора.
     Удивительно все-таки, как в В.Астафьеве совмещаются две крайности: удивительно думать, что плоская, похабная повесть "Веселый солдат" и эти трогательные, целомудренно-светлые воспоминания о Николае Рубцове написаны одним и тем же автором. Широк человек!..
     Воспоминания В.Астафьева, подробные, исполненные понимания и любви к поэту, свидетельствуют о той же "широте натуры" и у Ник.Рубцова. Всем известны его чистые, в просветленности своей блаженные порой даже стихи. Но вот становятся известны и другие черты его личности. Астафьев, например, с недоумением пишет о любовнице Рубцова, о том "душевном состоянии", которое подтолкнуло ее к преступлению: "Да, он пришел пьяный, да, снова куражился над нею допоздна <...> да, оскорблял ее и поносил".
     Разумеется, я не оправдываю убийцу, но на месте поставленного мною многоточия есть невероятное свидетельство: "...Куражился над нею допоздна, (курсив далее мой. — И.К.) бросал в нее горящие спички — чуть ли не полный коробок горелых спичек обнаружился на полу".
     История отечественной литературы, вероятно, навсегда сохранит лучшие стихи Н.Рубцова; было бы справедливо, однако, чтобы наряду с ними сохранилось и это проявление "широты натуры".
     Вернемся тем не менее непосредственно к текущей литературе. Опубликованная "Новым миром" (январь-февраль) повесть Валерия Залотухи "Последний коммунист" выделяется в общем потоке.
     Примечательно даже название, напрямую отражающее тему. "Точкой отсчета" повествования является следующая ситуация. В некий Придонск, провинциальный город на юге России, возвращается после учебы в швейцарском колледже сын местного "олигарха" (имя его — Печенкин), практически подчинившего себе город. Поэтому не станем распространяться о всегородских мероприятиях, посвященных встрече. Отец видит в юноше продолжателя дела и наследника. Но вскоре оказывается (в повести это буквально первые страницы), что Печенкин-младший верует в коммунизм, а чудовищный контраст между западноевропейской и российской действительностью подталкивает его к революционным поползновениям.
     Увы, об устремлениях героя не скажешь с необходимым, может быть, уважением — легкость тона при комментариях диктует сама повесть, в силу "игровой" подачи основных ситуаций похожая на мультфильм. Остается гадать, почему автором избран именно этот остраненно-игровой стиль. Было ли это попыткой подобраться к проблеме, которая со временем может вырасти в серьезное и острое продолжение конфликта отцов и детей, используя внешнюю мультипликационную несерьезность, донести до читателя всю ее неконъюнктурную значимость. В то же время в повесть периодически вкрапляется сатирическое начало, и выбранный автором "игровой" вариант можно расценивать как желание редуцировать, упростить болезненную проблематику.
     Всякая амбивалентность произведения, героя, автора может быть оправдана только подлинностью философских и психологических конфликтов, их мучительной изначальной неразрешимостью. "Мультипликационному творчеству", которое не может себе позволить психологическую изощренность, подобная неясность авторской позиции (отнюдь не об амбивалентности приходится говорить в данном случае) только во вред. Это законы жанра. "Последний коммунист" В.Залотухи именно это блестяще доказывает: повесть держится, в сущности, на притягательности самого конфликта "богач-отец — сын-революционер", а также на неожиданности игрового ключа. В дальнейшем сюжет напоминает, увы, знаменитый образ самолета, который поднялся в воздух без конкретно обозначенного пункта приземления.
     Вот ситуация другого произведения, обещающего вызвать определенный интерес в литературных кругах.
     Советский дипломат в Америке (судя по хронологическим данным романа, это случилось не позднее 50-х), опасаясь за здоровье беременной супруги, настаивает на прерывании беременности; оплодотворенная яйцеклетка переносится в колбу американских секретных лабораторий, и начинается рост. Позднее оказывается, что по недосмотру врачи все-таки не смогли прервать беременность, что должен появиться ребенок. Впоследствии он станет писателем-представителем, пополнившим ряды т.н. "постсоциалистического реализма".
     Таков — вкратце — сюжет романа Анатолия Кима "Близнец".
     Нечто подобное мы уже читали в романе "Тавро Кассандры" Ч.Айтматова, где автор смог выстроить прекрасный сюжет, который имеет свою внутреннюю логику развития. Думаю, Айтматовым руководило четкое осознание, что фантастичность происходящего не оправдывает искусственность и уж тем более неувязки между реальностью и фантастикой. А.Кима подобные неувязки не смущают, — например, возросший в колбе "близнец" в конечном счете уже не существо из плоти и крови, а дух, странствующий в мире, по воле брата-писателя он является своеобразным посредником между художественным образом и прототипом этого образа. После гибели писателя (роман начинается с похорон) близнец скитается по миру, и по сути роман представляет его воспоминания о тех образах и ситуациях, в которых он находился ранее. Этим витаниям автор придал соответствующую "спонтанную" композицию, — может быть, верную для эффекта правдоподобия. Его воспоминания насыщены психологическими подробностями, деталями физического мира, а также философскими размышлениями о самых простых и самых загадочных константах бытия.