|
Кто жертва, кто палач, кто виноват?.. — Задышано тяжелым перегаром. О зеках книги, горный комбинат, — Все оказалось ходовым товаром. Тот, кто писал о русских лагерях, И кто скупил построенные домны, Теперь живут в одном и том же доме И кланяются вежливо в дверях. Делились — политический, блатной, Когда-то враждовали. Нынче квиты. Один магнат, стал частью главной свиты. Другой — стал индульгенцией живой. Новой жизни хозяин богатый С молодым беспощадным лицом И с оглядкой чуть-чуть вороватой, Он сравним с тем кавказским отцом. А стрелял в биллиардной пятерки, Брал у всех без отдачи взаймы, Но теперь он проводит разборки, И блатные его поговорки Приговора страшней и тюрьмы. Эх, объявка, словцо воровское, Разоряя, топча и губя, Не оставит ни сна, ни покоя, Под землею достанет тебя. Коль в бандитских руках очутился, Над тобой покуражатся всласть, — Пожалеешь, что в школе учился, Что у мамы когда-то родился И что мама сама родилась. Как окружит тебя не мигая Пацанов деловитая стая — Отдавай все что есть, но вдвойне. Арифметика очень простая На гражданской на этой войне. Гале Возле дальней рощи дачи, Дождь слепой и ветер зрячий. Там не слышно электрички. И дитя с высоким лбом Все о золотом яичке Размышляет под дождем. "Со всего размаху били. У разбитого стола Доски чуть не проломили. Им же мышка помогла. Бабка, хоть гребет в кубышку Золотую скорлупу, Плачет — упустила мышку, Испоганит им крупу. Соли уж держал щепотку, Дед слюною изошел, — Вот яйцо б на сковородку, А оно — на грязный пол. Чуда жаждут, утирают Слезы рваным рукавом. Дуру-курицу гоняют, Что хлопочет о простом". Ветер зрячий, дождь слепой. Солнце, родина, покой. Ложились крейсера на дно, И мерли с голоду старухи, Чтобы Гришаня в БМВухе С волыной ехал в казино. ИЗ ПИСЬМА МЕЖИРОВУ Утратили мы здесь и признак ремесла, Нелегкая когда Вас в Штаты занесла. Рассыпалась строфа и мельтешит цезура, Хотя отменена была одна цензура. Формация ушла, а потерялась форма. А главное, пропал подстрочник для прокорма. Под праздник не дают пайкового осетра, И ерники бузят, как внуки без присмотра. Разбросаны слова посудой после пьянки. Как будто в высоту мы прыгаем без планки. ОДИНОЧНИК По сетке Олимпийских баз Идет за сбором сбор. Прибалтика затем Кавказ, Работа на измор. Здесь не бывает чересчур, Хоть воздух ловишь ртом. Из Кяярику в Мингечаур, И Гали на потом. Водохранилищ поперек, С веслом наперевес, Он словно сам рождает ток Турбин Ингури ГЭС. На суше очень неуклюж, Не замечая быт, Он молча принимает душ, Питается и спит. А утром снова раньше птиц, Нелепый рукокрыл, Касаясь кистью половиц, Пошел, потом поплыл. Чтоб быть опять сильнее всех В преддверии регат. Чтоб свой же повторить успех В который раз подряд. Стартует по шестой воде Великий чемпион. В честь той, которой нет нигде, Обгонит время он. В реляциях газетный лист, Стреляет пулемет. И лишь безумный каноист Гребет, гребет, гребет... ПОЗДНЕЕ ХРИСТИАНСТВО Просветы лиц на сумрачных полянах И в ямах догорающий огонь. Их спины в струпьях, икры в грязных ранах, — Следы потрав, охотничьих погонь. И валит с ног, уже навек тверезых. В исподнем сухоскрутки бересты. Быт обустроен из жердей березы — То колья, то могильные кресты. Вьюнком бы простегнуть простор равнины. Но руки их, воздетые горе — В ночи звезда, как жгутик пуповины, Еще горит в последнем серебре. ОЧЕРЕДЬ Пройдя маршрутом лет суровых, Желая просвещенной слыть, Россия граждан непутевых Своих решила подкормить. Спешили мы со всей столицы, Стояли, прислонясь к стене, Свои выпрастывая лица Из-под заснеженных кашне. Там "Юности" один из замов Стоял без кресла, просто так. В углу угрюмо ждал Шаламов, А Смеляков курил в кулак. И шел совсем не по ранжиру Один поэт вослед другим. Так начавший стареть Межиров Был лишь за Самченко младым. И Мориц бедную пугая Ухмылкою грядущих мер, Ее в упор не замечая, Стоял боксер и браконьер. И даже прямиком оттуда, Вновь улетавшие туда, Своих мехов являя чудо, Там становились иногда. В тот зимний день шутила муза, Долистывая календарь. Стоял там я, не член Союза, За мной — Луконин, секретарь. О, государственной заботы Благословенные года. И за недолгие щедроты Мы благодарны навсегда. Подышим осенью, мой друг, Покурим у времянки. Не здесь ли превратился звук В "Прощание славянки"? А космы рыжие берез Редеют в сизой дымке. Хоть выложились мы всерьез, Остались недоимки. Мы заняли, не мелочась, А не за веру пали. И жены не прощали нас И, не простясь, бросали. Увязли мы в сырой земле. А марш звучит далеко — На уходящем корабле В порту Владивостока. Завсегдатай задворок, заворачивая за углы, Я во всех городах находил переулки такие, Где запах олифы и визг циркулярной пилы, Где товарные склады и ремесленные мастерские. И со сторожем я заводил разговор не пустой, — Хотелось мне исподволь жизни открыть подоплеку. А сторож молчал: он смотрел на огонь зимой, А летом — на реку, протекающую неподалеку. Я сшивал впечатлений разноцветные лоскутки, Радовался, что душа накопит простора. А потом оказалось — можно лишь посидеть у реки, И нельзя передать ни журчания, ни разговора. |