Title: МУДРОСТЬ И КРАСА (О романе А.Сегеня “Державный”)
No: 6(36)
Date: 28-03-2000
Александр Сегень — известный московский писатель, заведующий отделом прозы журнала “Наш современник”, — принимал участие в иркутских “Днях русской духовности и культуры”, известных под величанием “Сияние России”. Александр Сегень сочиняет исторические романы, но пишет и о нынешней российской жизни. Мне же как читателю он ближе как исторический романист. В серии “История в романах” вышел его прекрасно изданный роман “Державный” о времени правления Ивана III, и так он меня впечатлил, что я написал Александру Сегеню восторженное письмо.
Здравствуй, Александр!
Давненько собирался тебе написать, но все как-то не мог наладиться на письмо, да и к тому же, смешно, рука напрочь отвыкла от ручки — огрубела — два месяца в руках топор и пила от темна до темна. (Наскреб, будто курица лапой, и пришлось отпечатать.) Второй месяц лажу и переделываю свою деревенскую усадьбу на Байкале — избу, баню, тепляк, заборы. Не было печали, купила баба порося. Вот теперь и пурхаюсь, спасаю усадьбу от гнили и порухи. Одна радость — тишина и красота в таежном распадке, где дом и притулился к хребту. Впрочем, работается с топором и пилой азартно, в охотку.
А письмо тебе написать мне хотелось вот по какому случаю...
У меня было застарелое предубеждение перед исторической прозой. И как это писатель может набраться смелости или наглости, чтобы описывать боевые деяния некоего нашего державного предка? Скажем, как царь Алексей Михайлович ласкается со своей суженой, при этом рассуждает о народе, о царстве. Да, казалось мне, Алексей Михайлович десять раз в гробу перевернется, прознай он о такой писательской вольности в описаниях его жизни. Но позже, читая твой роман “Державный”, я понял, что писатель, не перевирая сути деяний той или иной исторической личности, не искажая его характера, имеет право на творческое воссоздание его жизненного пути, опять же, ясно представляя по изученным материалам жизнь сословия, из которого вышел герой. Да, в конце концов, на Руси родилась тьма былин, народных легенд, которые и были посвящены нашим великим соотечественникам, и, конечно же, сказители в своей творческой вольности шли еще дальше исторических писателей, наделяя своих героев сказочно-героическими чертами, приписывая им самые невероятные фантастическо-мифические деяния. Разумеется, ни о какой правде жизни речь в тех былинах, мифах, сказаниях и легендах не шла, — важна была лишь религиозно-мистическая, героическая, государственно-устроительная идея.
Итак, роман “Державный”...
С давно забытым наслаждением, с радостным дивлением прочел летними вечерами твой роман “Державный”. Так читал, кажется, в последний раз лишь “Лето Господне” и “Богомолье” шмелевское, да много лет назад — романы Мельникова-Печерского.
От описаний детства Ивана III, трогательно слитого с православием, от описаний Москвы, кстати, и повеяло Шмелевым (тут не подражание, тут близость духа, характера, “малой родины” — Москвы, близость художественной школы — умиленность русская, православная). А когда речь пошла о народных праздниках, а потом и о ереси в среде церковников, о радениях антихристовых, фармазоньих, то как раз живо помянулись и романы Мельникова-Печерского. Я не мыслю жестко авторитарно, а потому, радуясь мудрости и красе романа, считаю, что он в одном ряду с прозой помянутых писателей. Возможно, когда-то его так и оценят.
Крепко выразилась в романе симфония русской государственности в триединстве — Православие, Самодержавие, Народность; и русский патриотизм с великорусской гордостью, слава Богу, вышел не плакатным, без крика и визга, когда рвут рубаху до пупа и орут: “Бей врагов, спасай Россию”, но, будучи часто и торжественным, высоким, патриотическое чувство в романе сумело остаться живым, задушевным и даже лиричным, как в русских песнях.
Живописно и верно показан средневековый русский характер с его глубинной и суровой, и радостной православностью, боголюбием, богобоязнью, и в то же время с его неизжитой, буйной, природной, обрядовой, славянской язычностью; с его способностью к непостижимым для иноземца (даже и христианина) духовно-мистическим взлетам души во Христе, но и — в том и великая трагедия России — к столь же тяжким падениям, вытекающим из языческих плотских страстей. Благо, что раньше воцерковленный народ все же умел каяться в полную душу, исповедоваться и причащаться...
Глубоко, мужественно показана ересь жидовствующая в среде православных церковников и придворных сановников, и так это современно. Прекрасно описаны две русские иноческие школы: Нил Сорский — жалостливая любовь к падшим, заблудшим, и Иосиф Волоцкий — суровость, карательная и жестокая борьба со всякой блудью. Тоже, опять же, современно, как две позиции в русском национальном самосохранении и возрождении. Напомнило былые позиции журналов “Москва” и “Наш современник”.
В предисловии к роману сказано о первом русском царе-самодержце Иване III: “Иван III, по словам Н. Карамзина, “имел редкое счастье властвовать сорок три года и был достоин оного, властвуя для величия и славы россиян”. При нем произошел коренной переворот в деле объединения земель Северной Руси. Ровно через сто лет после Куликовской битвы в стоянии на Угре своим полководческим гением государь сей победил хана Ахмата, став первым самодержцем, независимым от ордынского ига. Территория России, благодаря его неустанной деятельности, увеличилась в пять раз”.
И все это сумел талантливо показать ты, писатель, наш современник, и показать как бы в суровый укор нынешним правителям-предателям России, распродавшим государство, развязавшим в стране кровавый раздрай.
Много можно сказать похвального о твоем мудром и красивом романе “Державный” — так уж он порадовал мою душу, так я рад, что народ наш — русь — несмотря на страшное лихолетье, не истратил дотла, не оскудел православными по духу, народными по слову художниками.
И как ты умудряешься, работая в журнале “Наш современник”, перечитывая горы рукописей, поднимать такие романы, где не только нужно написать, но и переворошить, уложить в душу и память горы исторических материалов? Когда приедешь на иркутское “Сияние России”, привези мне, если есть, если не в тягость, и другую книгу, другой роман, который издан.
На том и низко кланяюсь, храни тебя Бог,
твой читатель и почитатель