Author: Лев Аннинский
Title: РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА rendez-vous
No: 6(36)
Date: 28-03-2000

     
КОЛЕСОВАНА МЕЧТОЙ      
     Один раз сквозь видения, словно размытые слезами, проступил контур реального события, да и то — отражением картинно-выставочного туристского пейзажа.
     Радость экскурсантов — природный экспонат "Девичьи слезы".
     "Там, внизу, долина, выше — горы; на дороге пыльной и пустой мой попутчик попросил шофера:
     — Водопад... Пожалуйста, постой!"
     Мысленно — попутчику, в ответ на рассказ о девушке, чьи слезы когда-то пролились тут водопадом:
     "Ты меня легендою не мучай — думаешь, легко мне делать вид, что такой беды, беды горючей, не было в моей любви?.."
     Теперь — внимание! Из скользящей тьмы легенд проступает реальность — в беззащитно простых контурах:
     
     ...Как я руки прятала за спину —
     Что же ты?
     Иди, тебе пора!
     Он ушел по лестнице в долину —
     В глубину уснувшего двора.
     
     И со мной
     На лестничной площадке
     Ночь осталась —
     Холодна, нема,
     А вокруг — как горы в беспорядке —
     Громоздились темные дома...
     
     "Как горы..." Еще мгновенье — и экскурсионно-горный пейзаж вновь заслонит мелькнувшее свиданье. Но мы запомнили... Городской двор. Лестничная площадка. Послевоенные оттаивающие юные души.
     Нет, раньше. Раньше начинается странствие души, не знающей приюта. С потери приюта — начинается. С памяти о том, что приют — был, что Дом — был, что Дом вообще возможен.
     В душах "последних идеалистов" решающий водораздел: до войны — после войны. Строй души зависит от того, успела ли душа запомнить рай. "Клочок детства". Утренний разговор: "Папа, который час? Идем, а то на параде кончится все без нас"...
     Запомнили? "На параде"...
     Светлый этот блик остается в памяти за черной чертой, когда все перечеркнуто бомбами, и папа с фронта не вернулся, и как сами выжили — непонятно. Осевший углами дом, протекшая крыша, ледяная комната — вот все, что остается от утерянного рая, но и это воспоминание помогает выдержать начинающееся кочевье. "Мне снится отчий дом, а не другие, как будто вовсе не было скитаний по злым хозяйкам, по чужим углам, по временным причалам общежитий, по коммуналкам, шумным, как вокзалы, по комнатам гостиниц ледяных..."
     Это бездомье — вовсе не несчастное. Надо же знать "шестидесятников"! Как они рвались в большой мир! "Винтик из той же бронзы, отштампованный комсомолом..." — это потом им объяснили про винтик, а тогда — "Мне простора не хватало, я уже во сне летала, неумело расшибаясь о дверные косяки, ничего не понимала — то ли места было мало, то ли места было мало, то ли крылья велики..."
     Потом — поняла. Во-первых, что "проштампована". Во-вторых, что трущобы общежитий — это все-таки трущобы общежитий, а не хрустальные дворцы из четвертого сна Веры Павловны. И в-третьих — что в реальной жизни нет ни черного, ни белого, а чаще — серое, в лучшем случае слитое с "зеленым и синим". То есть нужно людям простое нормальное счастье, без "гигантов и атлантов".
     Ах, шестидесятники, подкидыши великих теорий... Горько трезветь? "Я потом уже стала тихоней, а не знаю, когда — у какой-то незримой черты — перестали мне сниться привалы, разъезды и кони, начал сниться мне ты..."
     Кто же это "ты"? Попутчик, рассказывающий легенды? Соратник, отштампованный из того же металла? Муж с авоськой?
     Тихоней можно стать от ума; со дна души все равно рвется загнанное туда пламя. Это, стало быть, и есть любовь. "Мама, боюсь огня!" Но гаснет огонь — и уходит жизнь. "Полыхают воздушные замки мои..." Вместо них "в спокойных комнатах уют, и по сервантам в ряд и чашки синие стоят, и вазы красные стоят, и рюмки желтые стоят, как будто на парад..."
     Очнулись? На э т о м параде только семи слоников не хватает.
     Вот и все. Не разберешь, то ли великая мечта погнала на край света, то ли мороком прикрыта была отчаянная попытка вырваться из пугающей тщеты "простого счастья".
     Ну, вот оно, рядом, простое бабье счастье. "Я — твоя жена". Но уже не привыкнуть. Проклятье шестидесятников — морок запредельного рая. "Лес одиночества", в котором блуждает душа, вернувшаяся из воздушных замков на эту землю.
     
     Ты мой сон и моя бессонница,
     Я горю на крутом ветру,
     Я не знаю, чем это кончится,
     Если кончится — я умру...
     
     А начиналось?
     
     Мы были
     Чуть повыше колеса
     На той войне.
     И души наши помнят
     Разбитый дом,
     И стены бывших комнат,
     И матери безумные глаза.
     
     От этого безумия и рванулись — осчастливить шар земной.
     Светлана Гершанова. "Колесо". "Волшебное стекло". Песни.
     
"СОВСЕМ СТИХОВ НЕ СТАЛО О ЛЮБВИ!"      
     И то правда: в итоговом сборнике (страниц — четверть тысячи), где стихи последних десяти лет соединены с тем, что извлечено "из прежних книг" (полвека поэтической работы) о любви стихов нет.
     А что есть?
     О, много. И очень интересно. От времен взятия Зимнего дворца до времен расстрела Белого дома. От Нью-Йорка до Сайгона и от Микен до Агдама. "Член парткома, рванувший в дьячки", бизнесмены, ностальгически поющие комсомольские песни, декольтированная секретарша в райкоме КПРФ, урна с надписью "Для партбилетов"… Всего полно. А вот влюбленных нет...
     Впрочем, кое-что имеется. Парочка, безумная от счастья, средь ночи подбегает на брегах Невы: "Уважаемый, где тут поблизости загс?" Уважаемый отвечает: "Но, по-моему, загс в эту пору закрыт" — и дивится силе их страсти.
     Еще. "Мой друг любимой женщине письмо" отправил, прилепив лепесток розы вместо марки. И дошло! — сообщает поэт, явно дивясь любвеобилию почты.
     Еще. Быстрее писем шпарит "Интернет". Дивится этой скорости поэт. И просит: "Родная! Через "Интернет" пришли мне "интер-да".
     Еще. Влюбленные целуются в саду. То есть скрытно. Как хорошо, что они не "лижутся примерно у всех демонстративно на виду..."
     Все, пожалуй. Если это стихи о любви, то, надо заметить, — о чужой любви. О любви, подсмотренной зорким и добрым оком умного наблюдателя, который соотносит любой попадающий в круг его внимания эпизод с общей картиной мира.
     В этом вся суть — в том, каков в его понимании мир. Он — слегка чокнутый. Вразумить его невозможно. Можно только "смягчить" его безумства.
     Куда нас всех несет, не угадаешь. А если и угадаешь, то это бесполезно. Ибо каждый старательно пилит тот сук, на котором сидит. Укажи ему на гибельность подобного занятия — не поверит. Да ведь так в конце концов вся большая страна рухнет! Ну и рухнет, что делать. Все равно ничего не остановишь. Так что пусть уж идет, как идет.
     Но все воруют! Да. Но мудрость-то в чем? "На Руси коли не воровати, все крутиться вмиг перестает". Крутится, и слава Богу. "Бесстрастна, объективна и нема тут правит бал История сама, а разум суетится на подхвате".
     Герой, имеющий силы на такое признание, весьма разумен. Что же касается страсти... Не вернуться ли нам в прошлое, ведь не могли же юные годы пройти так умно, что следа не осталось! Красивых девушек было — ого как много. "Красивая девушка стояла в очереди за хлебом, красивая девушка оказывалась соседкой в трамвае, красивая девушка продавала билеты на "Кубанских казаков", красивая девушка спрашивала, как проехать к университету..." (Так — в советские годы, ныне же: как среди ночи разыскать загс?).
     А он?
     "А я был неглуп и весьма начитан... Милая девушка! — хотелось мне крикнуть. — Не спешите к своему долговязому хахалю, он идиот, это же написано на его физиономии! Остановитесь, поговорите со мной хоть немного, честное слово, не пожалеете! Может быть, вас никто не полюбит так преданно и, главное, так бескорыстно!"
     Это бескорыстие — знак внутренней самодостаточности. Послевоенный мальчик понимает, что плетью обуха не перешибешь. Со временем он придет к мысли, что виноваты — все. И даже попробует сопрячь отрешенность даосов ("говорящий не знает, знающий не говорит") с конфуцианской любовью к самосозидающему порядку ("излагаю, но не создаю"). Таким образом здесь русское неистовство введено в лирические рамки.
     В рамки журнальные с таким мироощущением войти труднее. Понес стихи в популярный литературный журнал — редактор ("жизнерадостный" парень) прочел и вернул: "Нынче нужно такое, чтоб жить не хотелось, прочтя!"
     Я думаю, что истинное слово, вкравшееся в эту зарисовку: "жизнерадостный". Я думаю, что самому лирическому герою жить очень даже хочется. Он прочен душой. Он предвидит взбрыки Истории и умело добавляет живительные дозы скепсиса к созерцанию ее загадок.
     Что же до науки страсти нежной, то лучше всего вот что: прожить век с любимой женщиной, глядясь в одни зеркала и делаясь с ней как бы одним существом: "Ты скажешь слово — я закончу фразу. Ты ушибешься — у меня синяк".
     Сказал бы: до свадьбы заживет, да какая там свадьба... смешно. Да и подмечено: загсы ночью закрыты...
     А тьма, заполнившая нынешние души? А зараза наживы? А деланная вера вчерашних поводырей Державы, которую они проспали, проболтали, пропили, проплевали, пролузгали?
     А вот — "Сонет собутыльника":
     
     Есть две страны: одна — в которой вырос,
     Та самая, которой больше нет,
     Чья карта, устарев для наших лет,
     Свернулась, как египетский папирус.
     
     Другая — эта: где бушует вирус
     Наживы, где смешались тьма и свет,
     Где бывший атеист-обществовед
     По воскресеньям ходит петь на клирос.
     
     К той — тьма претензий.К этой — ни одной.
     Все так закономерно под луной,
     Что грех роптать, но ты меня не выдай,
     
     Когда тебе признаюсь во хмелю:
     Всей болью, всей тревогой, всей обидой
     Ту я любил. А эту — не люблю.
     
     И вся любовь. К каковой от души присоединяюсь.
     Координаты: Илья Фаликов. Своими словами. Спб, 1999.