Author: Сергей Федякин
Title: ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ГЛАГОЛА
No: 6(36)
Date: 28-03-2000

     
     ...Престранное ощущение! Этот писатель из молодых не был новичком, уже печатался. Временами в его сочинении — то там, то здесь — вспыхивали настоящие находки. И все-таки рукопись угнетала. Она была полна выдумки: странные события, невероятные происшествия, запах "демонологии" и проч. Автор фантазировал с легкостью. Но захватывающие истории не захватывали. Подробности были, но действие как бы "не происходило". И когда взгляд почему-то "застрял" на одной строке: "Наличие денег в кармане позволяло поесть на полную катушку.." — пришла догадка.
     "Полная катушка" говорила: автор хочет держаться с читателем запанибрата. Но — мешало тяжеловесное: "Наличие денег в кармане позволяло…" Раньше писали проще: "Деньги в кармане были..."
     Злополучная фраза засела в голове. Ее мертвая неповоротливость была более чем знакома. Нечто подобное встречалось не раз, не два... Из писательского языка ушел глагол. Не глагол как часть речи, но глагол-образ. Пропало действие. Появилось объяснение. Проза "запахла" научно-популярной статьей.
     "Деньги в кармане были..." — можно увидеть жест: герой засовывает руку в карман, чувствует пальцами или твердые, круглые монеты, или шершавые смятые "рубли". "Наличие денег позволяло..." — предмет не живет, он лишь существует, да и то не как предмет, но как знак. Здесь уже "деньги" не ощутимы рукой, которая роется в кармане, они превращаются в чисто рассудочно воспринимаемое "наличие".
     
*           *           *
     Если листать современную прозу — не отдельные "образцы", а подряд, не глядя на имена, не стараясь отметить, в каком журнале "этого" больше, — можно уловить "стилевой фон", быть может, — и "стиль времени". Журналы "правые", журналы "левые" — они и сейчас "противостоят". Смерть глагола ощущается во всех. Есть произведения, есть "тексты". Но даже в произведениях есть тот же "фоновый" слой. "Известные" имена обычно изобретательней, неизвестные — наивней, но тайное родство связывает всех как круговая порука.
     "Усталость была невероятной" — вместо "он так устал"; "предоставляла на раздумье..." вместо "давала подумать"; "был пропитан запахом" или "распространяло аромат", вместо "пахло", "пах". Живые глаголы, глаголы действия — попадались редко. На каждой странице — обилие стертых и безликих: "выяснилось", "соблюдалось", "начинался", "отправился", "фигурировал", "появился", "присутствовал", "являлся", "двинулась", "становился". Да и в сцеплениях с подлежащим или дополнением — что-то непоправимое: "поступило распоряжение", "выделили здание", "произошел конфликт", "место выделили", "обретает значение", "замыкаться на интересах"...
     Иногда "стилевой фон" говорит о времени красноречивее имен и произведений. Даже беглый просмотр журналов ошеломляет: писатель не творит, а "производит". А когда его мучает неясная тревога: "что-то не то" — пытается свое сочинение приперчить чем-нибудь вроде "персонифицирует" или "проартикулированое".
     
*           *           *
     В 20-30-х начинающих было много. И сам немало попотевший в юные годы над чистым листом Горький настойчиво вдалбливал в головы молодых: бойтесь причастий, особенно "щей" и "вшей". Они неповоротливы, тяжелы. Они загромождают прозу.
     Пролистывая последние журналы, сокрушенно качаешь головой: на каждое "оказывался" найдется "оказывавшийся", на "следовать (тому-то)" — "следовавший", на "имею отношение" — "имеющий отношение", на "ощутил в себе присутствие" — "ощутивший в себе"... И на каждой странице "имевших отношение" множество. (Хоть бы без "вши": "имея отношение"!)
     Тяжеловесные причастия пожирают легкие деепричастия, определения сглатывают глаголы. Действие вытесняется изложением действия. Повесть похожа на "загримированный" трактат. В сущности, это и есть "постмодернизм" ("мавр сделал свое дело"). Когда живое слово заменяется книжным. Когда автора распирает от желания "написать", но у него нет умения изображать.
     В ХХ веке многие писатели пытались раскрыть секрет "прозаического мастерства". И сколько было чудесных наблюдений — у Горького, Замятина, Георгия Адамовича, Пантелеймона Романова, Вс.Иванова, Олеши, Ал.Ник.Толстого. У последнего — исключительно ценных. Особенно: в русской прозе для художника главное — глагол. За ним — жест, действие. Точный глагол заставляет читателя видеть происходящее.
     Вспомним школьное: Григорович читает молоденькому Достоевскому очерк о петербургских шарманщиках. Тот недоволен вялостью языка. У Григоровича — совершенно стертое: "пятак упал к его ногам". Читатель получил "информацию", но не запомнил действия. Достоевский предложил: "Пятак упал, звеня и подпрыгивая". И мы видим, сколь легким и немножко "безразличным" движением руки монета была брошена, и как пятак "просверкнул" в пространстве от окна до мостовой, и как ударился о булыжник, отскочил, перевертываясь в воздухе, поблескивая то одной, то другой стороной, и снова ударился, и снова отскочил... И все это произошло не так медленно, как описывается сейчас, но пятак криво бьется о мостовую, перевертываясь и снова ударяясь, быстро и звонко. И все это содержится всего в двух деепричастиях (т.е. около-глаголах): "звеня и подпрыгивая".
     "Но лишь Божественный глагол..." Когда он покидает прозу — с ним уходит не только предмет, его жизнь, его "движение". С ним уходят "и Божество, и вдохновенье", и — "молитвы". Остается лишь знак предмета, "информация". Пусть даже "затейно" изложенная.
     
*           *           *
     Взглянуть на современность, как на прошлое.
     Когда листаешь журналы 50-70-х — удивляет их "идеологическое старание". Что вызовет улыбку лет через двадцать в журналах "рубежа тысячелетий"? Что спорили о "постмодернизме" и "реализме", не окончив первый класс "литучебы"?
     До пушкинской простоты ("Гости съезжались на дачу"), до прозы почти без метафор, но с абсолютной точностью смысла и ритма — нам слишком далеко. Но точный глагол-метафора... Точный, не шальной. Как у Леонова (тяжелый сапог наступил на гитару — "брызнули струны") или у Булгакова (кот "брызнул" вверх по лестнице). Глагол, способный схватить движение...
     И все-таки — остается неотвязное чувство: беда, быть может, не здесь. Конечно, "пятак" юного Достоевского драгоценней "наличия денег в кармане" современного прозаика. Но если дело не в том, что мы "разучились писать"? Если за "трактатами с действующими лицами" — более страшное: писателю "выделили место", но он уже не нужен. И потому — перестал жить. Стал только лишь "иметь отношение"...