Author: Роман Ромов
Title: "КОНСЕРВАТИВНЫЙ БОМБИСТ" В РУССКОМ ПАРЛАМЕНТЕ
No: 7-8(37-38)
Date: 18-04-2000
Если кто и знает сейчас русского публициста Павла Крушевана — то разве что как популярного когда-то "жидоеда", организатора кишиневского погрома, первого публикатора бестселлера ХХ века — "Протоколов сионских мудрецов" (за два года до Нилуса). О таком Крушеване была даже издана у нас лет десять назад книжка американского журналиста Семена Резника — малосодержательная и довольно бездарная в литературном отношении. Крушевана-политика похоронили в примечаниях к малотиражным монографиям — а пожалуй, напрасно.
* * *
Крушеван Павел (Паволакий) Александрович. Род. 15 января 1860 в селе Гиндешты Сорокского уезда Бессарабской губ. Дворянин, происходил из обедневшего, но знатного молдавского рода. Православный. Окончил 4 класса Кишинёвской I гимназии. Служил присяжным поверенным, чиновником Кишинёвской городской думы, Сорокского и Минского акцизных управлений. Беллетрист. В 1882 опубликовал первые литературные произведения. Сотрудничал как публицист и очеркист в "Минском листке", "Виленском вестнике" (1887 — 1895). Сотрудник "Бессарабского вестника" (1896). В феврале 1897 — 1905 — редактор-издатель газеты "Бессарабец", первоначально либеральной, затем крайне правой, антисемитской ориентации. С конца 1903 по 1904 издавал также газету "Знамя" в Санкт-Петербурге. После закрытия обоих изданий стал редактором и издателем кишинёвской газеты "Друг" (1906 — 1909). Считается вдохновителем кишинёвского погрома весной 1903 г. После погрома студент-сионист Пинхус Дашевский покушался на его жизнь, но неудачно. Организатор Бессарабской патриотической лиги (нач. ХХ в., организационно оформилась в апреле 1905). Член правления Союза русской правой печати. Основатель бессарабского отдела Союза русского народа. Как его руководитель стремился сохранить независимость от Главной управы СРН. Гласный Кишинёвской городской думы (1906 — 1909). Депутат II Гос. думы (1907). Скоропостижно умер 5 июня 1909 г. в Кишинёве от паралича сердца.
ПРОВЕСТИ ВО ВТОРУЮ ДУМУ "своего" было для кишиневских "союзников" делом чести — особенно после провальных выборов в первую. О соблюдении либеральных обрядов в условиях вялотекущей революции не могло идти и речи. Накануне выборов черносотенцы разогнали собрание избирателей в Ремесленном училище, заставляли тех менять кадетские бюллетени на свои. По личному распоряжению городского головы Синадино (тоже будущего правого депутата) "по отношению избирателей-христиан были приняты особенные меры к вручению им именных объявлений ввиду меньшей их культурности и большей инертности. Меры эти заключались в поручении надзирателям хозяйственной полиции разыскивать адресатов и побуждать их являться в Управу за получением именных объявлений". Секретарь Кишинёвского отдела СРН Шафир, по совместительству заведовавший 4-м хозяйственно-полицейским участком, старательно выполняя поручение Синадино, одновременно занимался агитацией, раздавая бланки бюллетеней СРН. Обстановка в день голосования тоже была бурной — союзники распространяли у дверей избирательных участков свои воззвания, внутри подчас царил хаос — избирательные записки и именные объявления "лежали на полу в комнате, которая не была заперта, и многие их перебирали, интересуясь знать, кому объявления не вручены" — в результате часть, видимо, оказалась похищена.
Победа была одержана — на втором эт
апе голосования 47 выборщиков против 33-х поддержали Крушевана (имена их охваченный победной эйфорией кишинёвский отдел СРН постановил высечь на мраморной доске, чтоб хранить ту в комнате, где помещались образ, знамя и другие святыни Союза). Молдавского депутата ждали торжественные встречи, организованные Союзом на каждой станции от Кишинёва до столицы — с поднесением приветствий, адресов, икон, бесплатной раздачей портретов и биографий гостя. Серьёзное внимание уделили вопросу безопасности. Для депутатов-монархистов была организована добровольная дружина, составленная из членов монархических организаций. А накануне открытия Думы на первой полосе "Русского знамени" появилось многообещающее заявление: "Вследствие угроз, получаемых Крушеваном и Пуришкевичем, сим объявляется, что за их неприкосновенность ответят жиды: Винавер, Гессен, Кизеветтер и Милюков. Другим врагам Крушевана пока беспокоиться нечего". Всё это выглядело как обыкновенное политическое хулиганство, даже учитывая то значение, которое в либеральном лагере придавали всякому намёку на террористическую деятельность справа, и в тот же день Главный совет СРН был вынужден дезавуировать заявление. Руководители Союза заверили, что организация "вовсе не солидарна" с напечатанной в "Русском знамени" угрозой.
Сами народные избранники тоже не жалели обещаний. Пуришкевич гарантировал соратникам: "Верьте, что не овца безгласная вступает завтра в исторические палаты Таврического дворца, а ваш слуга, слуга народа, готовый душу свою положить за счастье видеть его богатым и довольным". Крушеван был много более решителен: "мы попытаемся мирным путём разрешить все наболевшие вопросы. Но если в ответ (...) снова польётся кровь, я от вашего имени заявлю, что чаша терпения русского народа переполнилась, и он за пролитую кровь, за оскорбленье жизни, за глумление над всем святым — сметёт виновников, зальёт землю потоками крови, и весь мир содрогнётся от страшного народного суда".
ДЛЯ СТОЛИЧНОГО ОБЩЕСТВА Крушеван ко времени созыва Думы превратился в фигуру поистине мифическую. Именно он стал в глазах либеральных публицистов образцом "патологического" реакционера. Никого так не ждали 20 февраля 1907 года в гостевых ложах Таврического дворца, как главного бессарабского "союзника". "Показыванием Крушевана любопытствующим можно было бы нажить себе состояние, если бы делать это за деньги. Он вовсе не особенно страшен: росту небольшого, и во всей его фигуре величественны только усы, лысина его смугла и оранжева, а евреи, которыми он питается, по-видимому, не способствуют ожирению, но идут в печёнку", — играл пером в "Новом времени" А.Столыпин. Уже в первых столичных интервью Крушеван шокировал публику, заявив, что не разделяет целиком взгляды Союза русского народа, поддерживает "парламентаризм, но не западноевропейский. Нам не нужно одного парламента, а сотни местных парламентов. Полная децентрализация". Себя он определил как христианского социалиста, стоящего за равенство "в высшем смысле этого слова" и не пользующегося упомянутым определением только потому, что оно "слишком опошлено". "Вождь молдавских погромщиков" вызвал восхищение у Розанова: "Речь, лицо, угрюмое молчание, недвижность, глубокая недвижность в своём сиденье, отсутствие с кем-либо переговоров, болтовни, отсутствие всякой суеты и всего мелочного — свидетельствуют о "правом" социал-революционере, о консервативном "бомбисте", фанатике упорном, неумолимом. Это — фигура. И я, который люблю всё определённое, не мог ничего сказать против Крушевана".
РОЗАНОВ НЕ РАЗЪЯСНИЛ, ЧТО ИМЕЛ В ВИДУ, определяя своего героя как "консервативного бомбиста". Практика же показала, что данное определение подразумевает не только обращение к политическому насилию в реакционных целях. Расстановка сил во Второй Думе определилась очень скоро — склонное к демонстрациям левоцентристское большинство (с "хорошими" левыми — кадетами, "плохими" — эсэрами и социал-демократами, а также "стихийными" — крестьянами-трудовиками) и аморфное, буйное, третируемое правое меньшинство. Блок либералов и революционеров, разумеется, не мог долго оставаться монолитным. Уже 7 марта среди левоцентристского большинства обнаружились две противоположные позиции по принципиальному вопросу — во время обсуждения целей создаваемой комиссии о помощи голодающим. Левые — Алексинский, Булат — настаивали на том, что комиссия должна будет заниматься добыванием средств и обследованием деятельности правительства, но помимо этого депутатам неизбежно предстоит ехать на места, дабы "кормить голодающих". На возражения Родичева и Булгакова о том, что Дума не имеет права поручать своей комиссии исполнительную власть, что необходимо держаться законного "пути отчёта и контроля", то есть ограничиться рассмотрением отчёта МВД о продовольственном деле в 1906-07 гг., было красноречиво заявлено: "когда Гурко сдавал Лидвалю поставку хлеба, никакого закона не было выработано и никакими законами не руководствовались, следовательно, нам тут нечего церемониться и взять продовольственную часть в свои руки".
Правые, не намеренные мутить воду, полностью солидаризировались с кадетами. Все — за исключением Крушевана. Декларируя собственную лояльность, депутат от Кишинёва одновременно заявил: "Наш долг заключается в том, чтобы Дума немедленно избрала из своей среды комиссию (...), чтобы они обратились к министру с вопросом о положении дела, чтобы они немедленно ходатайствовали о материальной помощи, чтобы затем с этой помощью немедленно отправлялись на места и оказывали её там всем, которые действительно ждут её" — то есть присвоили себе функции исполнительной власти — "ради народа".
Через некоторое время уже Крушеван — опять наперекор партийной линии — проявил готовность поддержать кадетов. Речь шла об отмене военно-полевых судов (когда дело всякого местного революционера решалось на месте и за сутки; аппеляции не имели смысла хотя бы потому, что повесить успевали уже наутро). Правые, по сути, выступили в роли защитников военно-полевой юстиции. Крушеван возражал. Аргументация у него была, правда, в корне отлична от "правозащитной" кадетской: "только тогда, когда отменят военно-полевые суды, крестьянам дадут возможность защищать своё святое право, только тогда этих крестьян не будут вешать, а сначала выслушают и узнают, как и кто злоупотребляет их правом (...) Только их отмена даст крестьянам устоять в борьбе с эксплуататорами". Под эксплуататорами, разумеется, имелись в виду прежде всего евреи-посредники (между помещиком и арендатором). Но и терминология, и аргументация были действительно вполне социал-революционными.
С обширной, "несколько фантастической", по выражению октябриста Герье, речью выступил Крушеван в связи с обсуждением бюджета. Сурово раскритиковав министерство за тарифную войну с Германией, повлекшую закрытие для России хлебных рынков и разорение землевладельцев, за "фиктивные и эффектные предприятия" наподобие Дальнего, за активное использование внешних займов, проценты по которым разоряют страну, Крушеван выдвинул свою бюджетную программу. Основными расходными статьями он предлагал сделать субсидирование аграрных реформ (крестьяне должны получать не землю, а деньги на её покупку), народное просвещение; Крушеван ратовал за сокращение рамок винной монополии, развитие мелкого кредита на подъём сельского хозяйства. Отдельными его проектами было учреждение региональных "палат промышленности" для её развития на местах, создание бесплатной "народной газеты" для всех слоёв населения, которая решила бы проблемы как культурной, так и пропагандистской работы в массах. Но ключевой в системе Крушевана была идея "дотирования", видимо, и вызвавшая столь скептическую реакцию Герье. Суть идеи заключалась в том, что "государство в день совершеннолетия каждого гражданина выдаёт работнику средства, необходимые для того, чтобы он мог не только просуществовать до того, пока устроится, но и чтобы мог создать то или другое собственное дело". Финансирование проекта должно было происходить по принципу государственного страхования. Несмотря на видимую оторванность его от реалий российской жизни, он интересен хотя бы как одна из редких рождённых в лагере реакции попыток выдвинуть программу социальной реформы, задевающей основы сложившихся взаимоотношений между государством и его жителем. Государство должно было стать опекуном для каждого из своих граждан. Но все предложения Крушевана остались практически незамеченными — полагалось ему говорить совсем не о том, да и как оратор он не мог составить конкуренцию Маклакову и Пуришкевичу.
ИДЕОЛОГИЯ КРУШЕВАНА вполне укладывалась в уваровскую триаду "Православие, Самодержавие, Народность", но элементы эти получали достаточно оригинальное для того времени наполнение. "Народность" оформилась в виде "нации". Эпиграфом к своей программной книге "Что такое Россия" (в 1995 г. переизданной в "гумилёвской" серии) Крушеван выбрал слова Ренана: "Нация есть дух, отвлечённый принцип. Два обстоятельства порождают этот дух, этот отвлечённый принцип: одно — общее обладание наследственными воспоминаниями, второе — действительное согласие, желание жить вместе. Нация есть великая солидарность как результат священных чувств к принесённым жертвам и тем, кои будут принесены в будущем". Консолидация русской нации должна была стать главным объектом государственной опеки.
Все претензии к евреям были вызваны именно тем, что еврейский "ручей" в "русском море" растворяться никак не хотел. "Еврей — косный коммерсант, он тормозит предприятие крайней расчётливостью и мелочностью, в нём нет размаха, шири, фантазии и, главное, нет патриотизма (...). Это всё работа не нации, а корпорации, которая думает только о своих выгодах и не интересуется русскими выгодами". Основа еврейской торговли — избегающие всякого риска, застойные, непроизводительные хищничество, нажива и мелочность, которые уничтожают всякую экономическую жизнь. Опаснее всего, когда еврей становится арендатором — хищническая эксплуатация почвы и человеческих ресурсов позволяет ему в считаные годы сколотить миллионный капитал, сгорающий потом в два-три дня засухи. Кроме того, присутствие такого "переходного элемента" между помещиком и крестьянином порождает небывалую прежде социальную пропасть, становится причиной классовой нестабильности. Государство не имеет права допускать до собственной земли людей, индифферентных в национальном отношении. Не только евреи, любые "чуждые России пришельцы", любые случайные элементы в её экономической структуре для Крушевана антинациональны. В родной Бессарабии это греки, австрийские армяне, "целая толпа пришлых людей, хлынувших каким-то потоком "калифорнийских золотоискателей" и начавших безбожно эксплуатировать эту богатую окраину".
Самодержец же для молдавского публициста был прежде всего национальным вождём. "...В самодержавии, которое отстаивает русский народ, сказалась жажда его необыкновенно сильной национальной индивидуальности видеть на земле такое высшее воплощение могущества, силы и права в одной личности, чтобы оно олицетворяло собой идеал необычайной высоты, на которую когда-либо может подняться человек и которая позволяла бы верить всем в свою личную силу, видеть свою мощь в вожде всего народа. Все отдают свои судьбы, свою волю, свою жизнь в распоряжение одного для того, чтобы видеть в нём воплощение недосягаемого для других могущества, права и совершенства, радующего всех, потому что человек всё-таки может достичь их на земле". С такой трактовкой связано и обращение в революционные годы к мысли о диктатуре, очень непопулярной в России (ведь появление диктатора означало бы сознательный отказ от идеи неограниченного самодержавия). Как раз в думские дни, выступая в Русском собрании, Крушеван призвал не возлагать надежд на действующие властные институты. По его мнению, сильная твёрдая власть только и была теперь способна остановить революцию — то есть существующие носители государственной власти, в том числе сам император, уже доказали стране ограниченность своих возможностей. Крушеван же ждал "воодушевлённого человека, который сохранил бы не только порядок, но и раздвинул горизонт жизни".
КРУШЕВАН ЕЩЁ НЕ РАЗ одиноко поднимался вместе с левыми во время думских голосований (некоторые, правда, видели в этом стремление "сорвать Думу") и поражал своих соратников мирными прогулками в кулуарах с рядовыми трудовиками.
Как оказалось, революционная волна породила и идеалистов-консерваторов, своеобразных "правых народников". Другие правые, однако, не намеревались мириться с крушевановскими сюрпризами. 9 марта фракция официально сняла с себя ответственность за его речи, к середине же апреля он остался практически в одиночестве. Пуришкевич, одаривший чуть ли не каждого из четырех сотен депутатов эпиграммой, иронизировал над бывшим своим учителем:
Гляжу на облик Крушевана:
Не сыр, не масло, не сметана,
Не червь, не рыба и не глист,
Зане христьянский соцьялист!
Как Крушеван не оправдал общественных ожиданий, так и Дума не оправдала надежд Крушевана. Активность его в Думе постепенно угасла уже к концу марта, а 25 мая, за неделю до роспуска, он выехал из Петербурга в Бессарабию без намерения вернуться к политической деятельности в столице. Особой памяти о себе он в столицах не оставил — несмотря на всю февральскую газетную шумиху. Собственно говоря, личностью по большому счёту мифической — только порядком забытой — Крушеван продолжает оставаться и до сих пор.