Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 7-8(37-38)
Date: 18-04-2000

     
     Несколько строк о себе, вынужденных. Я не состою в литературной тусовке, мало с кем из литературных так называемых кругов общаюсь — не из гордости, а из нехватки времени. Тем не менее до меня постоянно доходят слухи о возмущениях, обидах, окриках, вызываемых моими критическими обозрениями. Возмущает главным образом мой "резкий тон". Определенная резкость интонации, буду искренен, действительно имеет место в моей критике, но столь же искренне могу сказать, что не это "сокрытый двигатель" ее.
     Ложь опутала отечественную литературу. Как и всю нашу жизнь, видимо (две минувшие избирательные кампании, кажется, тому подтверждение). Что же касается литературы, то здесь я вполне отвечаю за свое достаточно категоричное утверждение. Эта массивная, как снежный ком, ложь состоит из множества маленьких "лжей", условностей, недомолвок, идеологических стереотипов, личных заинтересованностей и т.д. В этих условиях естественное возмущение вкуса (кому он дан от природы) притупляется, нивелируется, как и самый художественный вкус.
     Полтора года назад, начав вести рубрику "Средь зерен и плевел", я столкнулся с таким положением вещей особенно остро. Я стал позволять себе резкий тон, высокие слова — наперекор глухому попустительству низкому художественному уровню литературы, наперекор всеобщей всеядности. Оправдываться не собираюсь. А поверьте: если я делаю нелицеприятное, критичное замечание в адрес того или иного известного писателя, будь то Астафьев или Солженицын, то вовсе не идеологическая неприязнь движет мною, как многим кажется, и уж тем более не сведение личных счетов (никогда в жизни ничто кроме текстов не связывало меня с писателями), а попранная, на мой взгляд, справедливость.
     Распространенное заблуждение: в литературе всем места хватит. Как и в политической жизни, в жизни духовной (а литература в нашей стране, безусловно, призвана быть духовной составляющей), конечно, места всем хватит, но только в порядке иерархическом. Однако есть Солженицын и есть Шолохов.
     Другое заблуждение, услужливая фраза: о вкусах не спорят. Конечно, темы могут быть разные, жанры могут быть разные, но оценочная шкала художественного совершенства едина, абсолютна. Я не верю в равенство "Ивана Денисовича" и "Судьбы человека", "Тихого Дона" и "Архипелага ГУЛАГ", "Поднятой целины" и "В круге первом...".
     Молчать об этом — значит жить в литературе по лжи.
     Текущая литература представляет примеры во всем более мелкие, и, конечно же, требуется другой ритм разговора о них.
     Так в марте литературные журналы пытались сделать центральными авторами женщин. По "сложившейся традиции". Не станем выяснять, когда и кто ее "складывал". Поставим вопрос, зачем нужно следовать ей в ущерб художественному вкусу и уровню? Прекрасно, что в распоряжении "Октября" оказался новый цикл рассказов Л.Петрушевской; "Новому миру", напротив, удача не улыбнулась, в портфеле редакции оказался только опус исключительно плодовитой Галины Щербаковой, его-то и попытались сделать центральным произведением выпуска, романом. Но опубликованный текст представляется в лучшем случае черновиком романа. Любопытная идея заключена в нем: написать историю рода через описание судеб женщин, представительниц разных поколений этого рода. Увы, дело загублено даже не скудоумием писательницы, а постоянными бестактностями, возможно, авторским прирожденным безвкусием. Потому бойкость слога вполне сопоставима с газетной, а еще страшнее разнузданность, словесная и моральная. Вот несколько примеров чисто стилистических. "У Варвары за время пребывания сестры набухало много вопросов: и высоких и низких". Через несколько абзацев: "<...> До второго перекрестья дело не дошло, зато гнев набухал в ней рьяно".
     Г-жа Щербакова, вам нравится глагол "набухать"? Тогда, возможно, чтобы он заиграл по-настоящему, его следовало внести во фразу, отражающую вашу любимую половую "тематику": "<...> У картины был вид так вид — и весь мужской род набрякал кровью, желая незамедлительно войти в пределы розовых штанишек"? Отсюда один шаг до следующего откровения: "Вечером она положила на стол редактору статью Вани, тот привычно, даже можно сказать, буднично приспустил ей трусики — и не подумайте ничего плохого! — почесал ей лобок, такая у них была игра, потому что другой не могло быть, редактор был слегка импотент, слегка трусоват, но так чтобы от всего отказаться — силы воли не хватало".
     Укажу также название романа Г. Щербаковой — "Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом" — и разговор об этом произведении, думаю, можно закончить.
     По поводу упомянутого выше цикла рассказов Людмилы Петрушевской "В садах других возможностей". Он полностью подтверждает ее высочайшее мастерство, но уже не о мастерстве следует говорить в случае Л. Петрушевской.
     В жизни есть вещи, подвластные только женщине, и я почти не сомневаюсь, что подобное положение существует и в художественном мире. Что бы ни говорилось, только женщина способна вместить в свое сердце такие сонмы страдания и сострадания, которые порой являет жизнь. Даже Достоевский, каким бы гениальным выразителем мировой скорби он ни был, передал только ее "мужскую" часть, идейную и возвышенную, и — если называть вещи своими именами — додумал, домыслил "женскую". Рано или поздно какой-то высший закон должен был возместить этот пробел; правдивый голос, повествующий о нищете, голоде, болезнях, отчаянии, смерти "прекрасной половины" человечества рано или поздно должен был зазвучать. Чтобы оказаться услышанным, это должно было быть творчество редкой художественной силы, какую и являет нам Л.Петрушевская. Воспринятое поначалу как сугубо литературное явление, ее творчество перешагнуло рамки чисто литературного. Силу и скорбь ее голоса отныне ничто не способно заглушить.