Author: Лев Аннинский
Title: из цикла РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА RENDEZ-VOUS
No: 7-8(37-38)
Date: 18-04-2000
"Я НЕ ТВОЯ... Я — БОЖЬЯ"
Там, в светлой выси — простор и воля; туда уносится на крыльях душа "сквозь окаянное житье".
Тут, в повседневном окаянстве, попробуй найти свое! Тут, в "людной пустыне", можно насмерть застыть в шаге друг от друга. Тут, среди "недолюбивших, недолюбленных" легче друг друга потерять, чем отыскать.
Шепчешь: "Не потеряй меня. Пожалуйста... Любовь ждала нас столько лет. И столько раз судьба безжалостно при встрече отвечала: "Нет!"
Если положить это на родной дальневосточный пейзаж, получается картинка почти стандартная: он — в море, она — на берегу. Кричат чайки. Недалеко, за городом — Крестовая сопка: там можно помолиться, чтоб вернулся. Далеко, за горизонтом — Южный Крест...
Интересно, что молитвы возносятся — к звездам. Сразу — в бесконечную высь. И героиня несет свой "бабий крест", прося ангела-хранителя не столько за любимого, сколько за "больную страну", с которой надо снять проклятье.
"И больную страну, как ребенка больного — принять. Никогда не была наша Родина легким наследством..."
Родители, слыша такое, тревожатся за души детей. Детям их тревоги непонятны и страх их "смешон".
Родители — те самые "шестидесятники", которые надеялись спасти грешный мир, внеся в него безгрешную мечту. Родители сделались несчастными, когда все это рухнуло.
Дети поняли, что мир неисправим; от их имени дочь демонстративно отвечает, что она "грешна и — счастлива".
Родители тщились передать ей — благословение.
Дочь обещает своим детям передать — проклятье. Говорит: мы — "нелюбимые". Говорит, что "род людской", который собирался "воспрянуть", на самом деле "тщится подняться с колен... в полушаге от бездны".
"Не за себя, за род людской беззвучно вопрошаю: кто я?"
Ответ на вопрошание: "Надо быть сумасшедшей, чтобы в замороченном, суетном, озлобленном мире людей тихо произнести: "Я люблю вас..."
Таким выросло поколение, которое прочло "Архипелаг ГУЛАГ" одновременно с "Отче наш".
Результат:
...Не сбросить крест. Творя "Иже еси",
Идет душа путями родовыми,
Забыв страданьям счет и бедам имя,
Твердя: не верь, не бойся, не проси...
Не помогут, не услышат, не пожалеют в этом тварном мире, и потому душа взмывает ввысь. "Трап из апрельских лучей" спущен с "борта сумасшедшего неба". Что может поэт в этой изначальной безнадеге, в этом мире, "залитом кровью и ложью", в этой стране, где не найти храма, который не был бы "поруган"?
Только взмыть. К звездам. Слиться с бесконечностью. Место подлинного действия — Вселенная. Время подлинного действия — Вечность.
Выследили бабушку у почты, вырвали сумку с пенсией. Бездомная собачка "смотрит в лицо ей, словно Вселенная, и тоже плачет". Над снегами России — рвануться Чайкой, спастись Лебедем от этих толп, от их праздношатания, от их самодовольства.
В тебя швырнут закаменелым хлебом —
Сглотнешь. Взлетишь. А боль придет потом,
Когда пронзит блистающее небо
Усталых крыльев горестный излом.
На таких крыльях уносится в беспросветное небо последнее поколение, которое успела воспитать романтическая Советская власть.
Что им делать на земле? В толпе, где рвут деньги у пенсионерки и бросают окаменевшие куски собакам и чайкам, преступникам и поэтам?
В воображении: "Твоя пред Богом вечная жена".
В реальности ты — "Городская сумасшедшая".
Так называется вторая книга стихов Галины Якуниной, вышедшая недавно во Владивостоке.
Первая: "Грешна и — счастлива" — появилась там же три года назад.
ПОПРАВКА
В моей статье "Русский человек на rendez vous" в этюде "Совсем стихов не стало о любви" по техническим причинам, не зависящим от редакции, в фамилию поэта, о котором идет речь, вкралась опечатка ("День литературы", № 6). Настоящий герой этого этюда — поэт Илья Фоняков, которому я приношу за эту ошибку свое искреннее извинение.