|
...Рассвет в Бодайке — утренняя месса. Мы с мамой, ночь не спавшие, идем, забрезжил первым светом окоем, преображая исподволь предместье. Над Венгрией еще такая рань, и высвечены только обелиски, и каждая отточенная грань — как позывные фронтовой радистки... В душе помора — парус и прибой, кто б ни был ты, но если ты помор, живут в тебе, останутся с тобой и грусть морская, и морской задор. И я хожу под парусом тайком от мужа и отца. Я сознаю, что муж считает это пустяком, волнуется отец за жизнь мою — ведь волны набегают без конца — не отыскать ни лодки, ни гребца... А ты идешь, не ведая гребца... А ты идешь, не ведая беды, по синему сиянию воды... Однажды пароход, на котором служил Прокопий, пришла провожать молоденькая девушка, наверное, школьница... С фронта он посылал ей письма, но кто она, мы не знаем. Из рассказа мамы Ты провожала старый пароход, и две трубы, окутанные дымом, встревоженно гудели над любимым, не обещая встречи через год. Твоей любви конец или начало? На берегу у шумного причала толпились люди, провожая птиц, и вовсе никого не провожая. Мелодия какая-то чужая касалась ненароком юных лиц... А в Венгрии сиял высокий март, и завершалось злое лихолетье, росла трава, и первые соцветья весенний источали аромат. Но плеск волны похожим был на стон. Ты помнишь, сорок пятый, Балатон? Прогремело: "Фердинанд"! Ход истории назад? Пересмотр всех рас и карт? К февралю вернется март? А на смену марту ад? Ненавистный, чей "талант" создал это — "фердинанд"? Стал голос командира глуше — не разобрать, все ближе самоходных пушек чужая рать, гульба чужого громовержца и мгла вокруг, и только собственного сердца знакомый стук. Оно стучит, как бы пророча победный марш, стучит все громче, громче, громче в последний март. А "фердинанд" идет, распятьем тебе грозя, и даже некому с проклятьем взглянуть в глаза. Не подвела бы связка наших ручных гранат! Взрыв — оглушительный и страшный! Сбит "фердинанд". Каким бы чудом очутиться в морях родных, забыть о жуткой веренице зверей стальных, забыть, как приходилось звездам слетать с орбит, и стать еще хотя бы взрослым... Убит. Багряный цвет на небе века, багряный цвет в наряде венгра. Судьбой и памятью одной соединились той весной волна его родного моря с мадьярской светлою волной. На фотоснимке добрый, твердый взгляд — Ильинична — мать девяти солдат. Так вышло, мы встречались только раз. Что помню я? Взгляд бабушкиных глаз, ее калитки из ржаной муки, прикосновенье теплое руки... Конечно, помню сказки о морях, не о принцессах — о богатырях. Но мне, трехлетней, было невдомек, зачем носила бабушка платок лишь черный? Я, сказать начистоту, хотела сдернуть эту "черноту". Однажды я платок под тюфяком, проснувшись рано, спрятала тайком. Бабуля встала, ищет — не найдет, другой платок из тумбочки берет, такой же черный, но еще черней... Откуда знать мне — шестерых парней домой, на берег Северной Двины, не дождалась Ильинична с войны. |