Author: Юрий Бондарев
Title: МГНОВЕНИЯ
No: 9-10(39-40)
Date: 23-05-2000

     
Я ШЕЛ ПО НАБЕРЕЖНОЙ      
     Море пушечными раскатами било в мол, будто взрывались снаряды по одной линии. Обдавая соленой пылью, фонтаны с грохотом взлетали выше здания морского вокзала. Вода опадала и снова во тьме катилась, обрушиваясь на мол, и фосфорно вспыхивала извивающимся шипящим гребнем исполинская волна. Сотрясая берег, она ревела, взлетала к черному небу, и было видно, как в бухте мотало на якорях трехмачтовый парусник "Альфа", раскачивало, бросало из стороны в сторону пустые, накрытые брезентом, без огней катера у причалов. Две шлюпки с проломанными бортами выкинуло на песок. Кассы морского вокзала были наглухо закрыты, везде осенняя пустынность, ни единого человека на ненастном ночном пляже, и я, продрогнув на ледяном ветру, кутаясь в плащ, шел в хлюпающих ботинках, шел один, наслаждаясь штормом, ветром, грохотом, залпами гигантских разрывов, звоном стекол разбитых фонарей, солью брызг на губах, своей затерянностью в дикости осенней ночи, в то же время чувствуя, что происходит какое-то апокалиптическое стихийное таинство неудержимого гнева природы, с удивлением помня, что еще вчера была лунная ночь, море спало, не дышало, было плоско и мертво.
     Не напоминает ли все это человеческое общество, которое в непредугаданном сладострастном общем взрыве может дойти до обезумелого неистовства?
     
     
ДЕМКРИТИК      
     Разумеется, он знает, что следует писать так-то, а не этак. Его советы звучат вихрем фейерверков, звонкими пощечинами литературе, он постоянно пребывает в самообольщении сумасшедшего восторга перед собственным гением. Он мастер декораций. Он купается в баритональном звуке своего голоса, в волнах заемного остроумия, цитат, афоризмов, среди парабол взятого в кредит интеллектуального злоречия извергнутых слов, дух которых, впрочем, совершенно чужд ему. Чаще всего его фразеология — закамуфлированный косметический кабинет литературного торгашества. Подчас в упоении борьбы с противниками он клевещет, забывая, что клеветники слизывают мед с острия иглы. Подчас в его речах ошеломляет бесстыдное проституирование понятий во имя скандальной известности.
     Его статьи не лишены (для психиатра) некоторого интереса в смысле изучения словесной брани, в ней разлит гнилой запах разврата, растления и садизма, но в нем торжествует злобная насмешка над древним символом: впереди убитого грека не понесут копье в знак того, что оставшиеся в живых будут мстить бездарным теоретикам. Они обласканы безнаказанностью.
     Однако перевозбужденный критик яростен до умопомрачения, взъерошен до бешенства бессилия, он мстит советской литературе за то, что она осмеливается быть высочайшей литературой, и его статьи это даже не статьи, а сплошная кипящая отравой фраза, плохо скрытая ненависть к таланту, то есть — дурное дело, как выразился бы, наверное, Достоевский. У этих теоретиков в редкие минуты сомнений и раздумья физиономия напоминает выставку пустоты и глупости, но едва они взлетают на трибуну, все в их облике внушительно убеждает (жесты, лоб, голос, вращение грозных или иронических глаз), все весомо, кроме реальной критики, хотя зломыслие ее оплетает и опутывает простаков, будто сетью. Их главный лозунг чрезвычайно прост: кто с нами, тот велик и бессмертен, и только он, наш непревзойденный, должен зажигать спички первым, иначе разожгут пожар в литературе жалкие бездарности, легко определяемые по группе крови. Кроме того высоколобые теоретики в большинстве своем поклонники модерна, поэтому они ужаснейшие свергатели великих традиций и классики, в ослеплении не подозревающие, что имя их бранным опусам — слава ругаемых гениев.
     
     
МОЛИТВА      
     ... И если на то будет воля Твоя, то оставь меня на некоторое время в этой моей скромной и, конечно, грешной жизни, потому, что в родной моей России я узнал много печали ее, но еще не узнал до конца земную красоту, таинственность ее, чудо ее и прелесть.
     Но дано ли будет познание несовершенному разуму?