Author: Николай Переяслов
Title: ЖИЗНЬ ЖУРНАЛОВ
No: 9-10(39-40)
Date: 23-05-2000
Самая запомнившаяся публикация последнего времени — это роман Юрия Козлова "Проситель" в журнале "МОСКВА" (№№ 11-12 за 1999 год и № 1, 2000), хотя сразу замечу, что в этом же журнале можно встретить и другие заслуживающие прочтения материалы — такие, к примеру, как рассказы Сергея Сибирцева в № 3 за этот год; да и вообще журнальная жизнь России вышеназванным романом Козлова отнюдь не исчерпывается. С нынешней весны возобновился выпуск почти год молчавшего журнала "НИЖНИЙ НОВГОРОД", центральным материалом в первом номере которого за этот год стал роман Евгения Шишкина "Бесова душа", рисующий судьбу героя из самых что ни на есть глубин народа, этакого гулевого сельского парня, попавшего накануне Великой Отечественной войны в тюрьму и прошедшего затем сложную жизненную дорогу. Собственно, не будь над романом проставлена фамилия автора, можно было бы подумать, что это новое творение Михаила Алексеева или не публиковавшаяся ранее вещь Анатолия Иванова, настолько добротно выписаны в нём характеры персонажей, психологические ситуации и детали окружающего мира, свидетельствующие о полном творческом становлении прозаика. Однако от молодого автора ждешь всё-таки не просто демонстрации уровня мастерства — мол, и я могу не хуже, чем наши корифеи! — а прежде всего смелости в подходе к постижению именно нашего СЕГОДНЯШНЕГО изменяющегося мира. Как говорил, анализируя творческое кредо Хемингуэя, Уильям Фолкнер, произведения нужно оценивать не столько по степени их успеха, сколько по степени их провала, то есть — учитывать не то, что писателю УДАЛОСЬ сказать своим романом, а то, на что он ЗАМАХНУЛСЯ в нём, какие философские или социальные проблемы осмелился поднять.
В этом смысле роман Евгения Шишкина, при всей его профессиональной отшлифованности и глубине отдельных эпизодов, не выходит за границы уже достаточно хорошо разработанного нашими классиками участка, на котором вряд ли возможны какие-то кардинальные мировоззренческие открытия, кроме чисто количественных прибавлений к уже сказанному писателями-предшественниками.
Из вещей, характеризующихся таким показателем, как творческая дерзость, я бы отметил рассказ Николая Ивеншева "Та степь!" в журнале "РОДНАЯ КУБАНЬ" № 4 за 1999 год, в котором автором предложен принципиально новый подход к периодизации русской литературы. На его взгляд, это должна быть такая же "периодическая система элементов", какая приснилась Д.И.Менделееву, только касающаяся нашей словесности. "...Кислород и водород в ней равнозначны Пушкину и Лермонтову, — предлагает он. — Есть и редкие и искуственно полученные элементы. Осмий — Евгений Баратынский, полоний — Николай Гумилёв... Наша литературная периодическая система сказочно богата. В одной клеточке её могут тесниться сразу несколько талантливейших мастеров слова... Крепкие, калёные металлы периодической системы русской литературы: Пушкин, Денис Давыдов, русский офицер и писатель Фёдор Глинка, "маленький солдат" Андрей Платонов, Шукшин и современные литературные шлемоносцы..."
(Надо заметить, что творчество Николая Ивеншева вообще заслуживает отдельного разговора — хотя бы уже в силу удивительного сплава таящегося в нём романтизма и неостывающего интереса к поиску обновления формы. Только что я прочитал его новую книжку "Портрет незнакомки" и поразился целой серии рассказов, раскрученных автором всего из одной буквы: "Ё-моё", "Ёрш", "Ёра", "Ёлка", "Ёж", "Ёла"... А вот строки из рассказа "Ёхтарный мар. Ёлсы", в котором он независимо от романа Александра Сегеня "Общество сознания Ч" делает вывод о том, что: "Часто нечисть выдаёт себя буквой "Ч", рогатой буковкой... Разве Ч.Чаплин не был гениальным бесом? Какой-то Чейз? Челентано? Вертлявый певун Челобанов, притоптывающий копытцем. Бог даёт денежку, а черт дырочку. Чеки и вауЧеры, их рыженький отец... (Имеется в виду Чубайс. — Н.П.) Специалист по чертовщине Н.Гоголь не случайно назвал прохиндея Чичиковым. А Чумака помните? Заряжал чашки с солью и "крэмы"... Ах, эти чумацкие чашки! Сколько наших парней кастрировали бородатые ёлсы в Чечне?!.")
Нельзя сказать, что журнальная жизнь сегодняшней России стоит неподвижно — наоборот, внешне всё выглядит вполне неплохо, появилось даже несколько новых журналов. В Тюмени, к примеру, вышли уже два номера "СИБИРСКОГО БОГАТСТВА" с добротной, истинно сибирской прозой, стихами и интересным историко-краеведческим исследованием Артура Чернышева "Засохшая ветвь Православия", посвященным жизни религиозных общин Тюменской губернии в 1922-1937 годы.
Не по-провинциальному свежая идея родилась в городе Северодвинске Архангельской области, где начал выходить журнал "ГИПЕРБОРЕЙ", практически полностью посвященный критике, проблема которой, по мнению его главного редактора — Людмилы Жуковой, требует неотложного решения. И хоть журналу еще предстоит непростой и, надо думать, небыстрый путь формирования своего творческого лица и выработки четкой идейно-художественной концепции (без чего он, как показывает опыт, будет напоминать собой газету бесплатных объявлений, где будут соседствовать взаимоисключающие материалы), сам факт появления издания такого рода в далёкой северной глубинке свидетельствует о явно усиливающейся потребности народа разобраться в льющемся на его голову потоке постмодернистского, криминального, эротического и всякого иного чтива.
Всего несколько месяцев, как начал выходить к читателю, но уже успел вызвать широкие отклики и споры созданный стараниями московского прозаика Юрия Кувалдина журнал "НАША УЛИЦА", в котором обращают на себя внимание записки Нины Красновой, воспоминания Вадима Винникова, рассказы Игоря Штокмана, Виктора Дьякова, самого редактора и целый ряд других материалов.
Жив, оказывается, и публикует немало интересных материалов журнал "Литературная учеба", через "штудии" которого прошли в своё время многие известные сегодня писатели. В первой книге журнала за 2000-й год мне запомнилась рецензия Александра Рекемчука на рассказ Романа Сенчина "Погружение", под которой, наверное, мог бы подписаться даже Зюганов. Этот "рассказ, — пишет А.Рекемчук, — вовсе не о тараканах, а о людях многострадальной страны, брошенных на исходе ХХ века в еще более страшную катастрофу, нежели та, что стряслась в начале века... Из полунищеты — в полную нищету, из прозябания — в мор, из совкового липового "социализма" — в уродский российский "капитализм", от которого отплевываются даже его зарубежные адепты", — читаешь такое, и недоумеваешь, почему же автор этих строк до сих пор еще не в стане патриотов?..
Были и другие интересные материалы за это время — в "НАШЕМ СОВРЕМЕННИКЕ", "МОЛОДОЙ ГВАРДИИ", "РОМАН-ГАЗЕТЕ, ХХI ВЕК", "НОВОМ МИРЕ", других журналах...
Короче, жаловаться на КОЛИЧЕСТВЕННЫЙ недостаток литературно-художественных изданий сегодня вроде бы грех.
Но вот поди ж ты! — перелопатил целую кучу и "толстых", и "в меру упитанных" журналов, а в памяти засел только многословный и не совсем четко прописанный роман Юрия Козлова "Проситель", с раздражающей настойчивостью заставляющий возвращаться мыслями к своим перипетиям и взвешивать все вызываемые ими в душе "за" и "против".
Пересказать содержание этого романа "в двух словах" невозможно — он представляет собой сложно структурированный текст с нелогически развивающимся действием и множеством трудно усваиваемых монологов и диалогов.
Что касается достоинств этого романа, то я бы отнёс к ним следующее:
а) УЗНАВАЕМОСТЬ РЕАЛЬНОГО ФОНА ЖИЗНИ (воняющие бомжи; деградация народа, жаждущего разбогатеть за счет получения немыслимо высоких банковских процентов с вкладов и в результате теряющих и то, что у них было; процесс изменения российского менталитета, выражающийся, в частности, в растущей ненужности общения, и так далее);
б) ПРОБЛЕМА ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ГЕРОЕВ, постоянно обсуждаемая в романе, нежелание людей стать Павками Корчагиными и Инессами Арманд;
в) ПРОЕКЦИЯ ВСЕГО ПРОИСХОДЯЩЕГО В РОССИИ НА НЕКИЕ ВСЕЛЕНСКИЕ (ИЛИ БОЖЬИ) ЗАКОНЫ, хотя это, на мой взгляд, и ведёт, с одной стороны — к перегрузке романа длинными и путаными разговорами о Боге (их ведут все, кто только ни появляется в романе!); а с другой — ко всё увеличивающемуся с каждой страницей числу пояснений и уточнений в скобках. Иногда даже начинаешь сомневаться, кого же читаешь — Юрия Козлова или Тимура Зульфикарова, накручивающего бесконечные "обоймы" своих эпитетов: "...писатель-фантаст Руслан Берендеев более ни секунды не сомневался: совмещение (сожительство, сосуществование) в душе Бога и Вечности возможно лишь в миг предсмертного (переходного) состояния души"; "человек хотел (намеревался, мечтал, ему снилось, тайно вожделел и т. д.)"; "вечность исполняла..."
Увы, но этот же пункт можно считать одновременно и началом списка "пассива" нового романа Ю.Козлова, так как отмеченные в нём качества значительно отяжеляют ткань произведения, делая его вязким и скучным, как в данном примере: "...Новый (третий) стиль безмерно раздвигал рамки бытия, расширял (если уподобить бытие виртуальной реальности, а человеческую жизнь — отдельно взятому файлу) эти самые файлы до размеров (отсутствия размеров) бесконечности (Интернета)... Мехмед подумал, что бремя отсутствия (если допустить, что Вселенная бесконечна) цели — это, наверное, последнее (перед концом света?) испытание человечества. Отдельный человек был слишком ничтожен, чтобы искать цель вовне себя, а именно во Вселенной, которая была превыше (первичнее) любой человеческой цели..."
Постоянное стремление объяснить (описать) всё до мельчайших подробностей приводит к тому, что сюжетное время в романе замедляется до невозможности (как в поэмах Гомера, когда герой вдруг начинает рассматривать снятые с поверженного врага доспехи и течение боя при этом как бы ради него одного останавливается) — так что вопрос продавщицы цветочного павильона произносится на 108-й странице журнала, ответ на него Берендеева — на 109-й, её реплика на это — на 111-й, его — на 113-й, и так далее.
Думается, что нельзя не заметить и того, что в романе Козлова не только обсуждается проблема исчезновения героя, но и сам он является романом БЕЗ ГЕРОЯ, ибо выступающий в качестве центрального персонажа художник-фантаст Руслан Берендеев не делает фактически никаких САМОСТОЯТЕЛЬНЫХ шагов, он всего лишь плывёт по течению, полностью отдавшись обстоятельствам и воле породившего его автора, чем удивительно напоминает такого же негероя из романа Виктора Пелевина "Поколение П". Надо признаться, что тень Пелевина достаточно часто возникает за спиной Юрия Козлова, иной раз, как и в случае с прозой Е.Шишкина, не будь над романом фамилии автора, не сразу бы и понял, кому принадлежит написанное, и это, на мой взгляд, заставляет думать о явной недооценке влияния пелевинской прозы на современный литературный процесс. Или — о не такой уж и пустяковости обозначенных в ней идей. Не случайно же, вторя трактату Вавилена Татарского о мире как некоем существе Оранусе (ротожопе), основными инстинктами которого являются стремления ПРОДАТЬ и КУПИТЬ (В.Пелевин), Руслан Берендеев видит, "что мир, как безумный подросток (в белых расклеивающихся кроссовках) взлетает и падает на темных качелях СПРОСА и ПРЕДЛОЖЕНИЯ" (Ю.Козлов). Не случайно и то, что в романе Ю.Козлова возникает понятие мира как КЛИПА, перекликающееся с идеей пелевинских копирайтеров, создающих для нас виртуальную теледействительность. Не случайно, наверное, и возникновение в "Просителе" дзэн-буддистской категории "ничто", повторяющей собой так обожаемую В.Пелевиным "пустоту", не говоря уже о мелькающих в романе Юрия Козлова Сете, Горе, Осирисе и Афродите, дублирующих пелевинскую богиню Иштар, а также о присутствии образа грибов в обоих произведениях, появляющемся и там, и там символе Вавилонской башни, безвольном подчинении центральных персонажей произвольно возникающим обстоятельствам, и даже сценах НА КРЫШЕ, имеющих место как в том, так и в другом романах.
И всё-таки, как мне кажется, "Проситель" заставляет думать о себе не только формальной перекличкой с пелевинским "Поколением П", а чем-то гораздо более важным, что проявляет себя в обоих произведениях, а значит, имеет место и в самой нашей действительности. Так, если мы поглядим на те ценности, которые, по мнению Руслана Берендеева, пронзают собой одновременно и прошлое, и настоящее и будущее, то увидим, что в выделенную им цепочку вошли такие члены как "вера — деньги — порок — вино", но отсутствует такое звено как "любовь" (которого мы, кстати, не отыщем и в романе Пелевина). Увы, но анализ обоих произведений показывает, что именно отсутствие этого звена сообщает им ту холодность, которая уподобляет сотворенный писателями мир хотя и мудрёной, но всё же не более как механически-бесстрастной компьютерной игре.
К сожалению, это же самое БЕЗЛЮБЬЕ не даёт сегодня и большинству из нас ОЩУТИТЬ СЕРДЦЕМ происходящую на наших глазах трагедию России, воспринимаемую как некий бесконечный телевизионный клип или компьютерный пасьянс. Ну, а игра — она игра и есть, и число преодолеваемых в ней уровней только увеличивает чувство усталости от бесконечности испытаний, но отнюдь не указывает ДОРОГИ К СЧАСТЬЮ. А настоящая литература должна заниматься не чем другим, как ИМЕННО ЭТИМ.