Author: Лев Аннинский
Title: РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА rendez-vous (Из цикла)
No: 9-10(39-40)
Date: 23-05-2000

     
"ВЗМАХ ЕЕ РУКИ"      
     Шестнадцати лет от роду придумал свидание. Может, оттого, что реальное сорвалось. Произошло это "в час, когда луна свисает алычою переспелой". Вышел к морю, лег на песок и представил себе, как из пучины выходит красавица... "И зеленые деревья, утопая в синем дыме, начинают нам казаться почему-то голубыми".
     Видения недолго реют в воздухе: реальность берет свое. Надо служить. "К восьми-тридцати, без опозданий"... И дальше — кафкианский бред: задыхаешься в подземных переходах, принимаешь просителей дотошных, трепещешь под взглядом начальства, куришь в месте для курения, пишешь дешевой авторучкой казенные бумаги...
     А что же прекрасная незнакомка, Афродитой почудившаяся в пенных волнах? Изольда, Франческа, Лейли, Джульетта, Лаура!?
     А вот и она:
     
     С утра Лаура не одета.
     В квартире
     у нее бедлам.
     Она петрарковским сонетом
     Петрарку хлещет по губам:
     — Зачем ко мне, Петрарка, ходишь?
     Зачем ты глаз с меня не сводишь?
     Во мне нашел ты колорит!
     А я живу с плешивым мужем,
     А у меня треска на ужин,
     И у детей моих колит.
     И вот идет домой Петрарка.
     От прозы мысли далеки.
     Он думает о том, как ярко
     Опишет взмах ее руки.
     
     Взмах!
     Не будем тревожить тень того реального Петрарки, который родился в семье "вынужденных переселенцев", колесил по Европе, писал послания сильным мира сего (отнюдь не казенные бумаги) и умер в библиотеке от удара, склонившись над фолиантом. Между прочим, писал он и о нас (не только мы о нем): ужасался дикому виду пленных скифов. За что шестьсот лет спустя удостоился отповеди русского поэта. Но не того, о котором сейчас речь.
     Тот, о котором сейчас речь, со скифами себя не отождествляет. Он — чистый душой "шестидесятник" ХХ века. До петрарковских мест через частоколы ОВИРа добрался поздно. Запомнил первые свидания в заплеванном подъезде Мерзляковского переулка, где орали коты, малолетки из озорства неожиданно зажигали свет, и рябая уборщица гнала на улицу, вполне ассоциируясь с "тоталитарным режимом". В этой ситуации поэзия — реванш у реальности. "Как сладко время одурачить, школярской следуя привычке, и вдруг свидание назначить любезной пушкинской калмычке..." — Славно миловаться с реальной красавицей, но куда интересней воздвигать и рушить хрестоматийные миражи, итальянские парадизы, "взмахом руки" отменяя неисправимую наличную прозу жизни.
     Сорок лет минуло с того 1949 года, когда лежал у моря, смотрел в прибой и воображал, как явится из пены гурия, — реально-то любая тогдашняя ровесница теперь уже старуха, и у самого седина в бороду, — а все то же пушкинское видение маячит перед взором: "Вот ты входишь постепенно в мой ликующий прибой, чтоб омыл я страстью пенной ножку с узкою стопой..."
     О, неисправимые "шестидесятники", отштампованные тоталитарным прессом, выстроившие себе воздушные замки, под которые так и не получилось подвести фундамент! Нашли все-таки щель в железном занавесе, брешь в стене, прорубили окно в мир, распахнули ворота для свидания:
     
     ...Ты бежишь в мои ворота.
     Я застыну у дверей,
     Чтобы слышать в сердце бьющий
     Легких ног твоих хорей,
     По ступенькам вверх бегущий.
     Ну, скорей же! Появись,
     Чуть склонив головку набок,
     Вся из капелек и брызг,
     Одуванчиков и радуг.
     
     Время одурачено и, как в юности, многоцветные миражи начинают казаться голубыми.
     Описано: Александр Тимофеевский (старший).
     Двенадцать свиданий: 1949-1990.