Title: ПИСЬМО В “ДЕНЬ ЛИТЕРАТУРЫ”
No: 9-10(39-40)
Date: 23-05-2000
Рассказ (а точнее, конечно, фельетон) Александра Сегеня "Ромуальдыч" ("ДЛ" № 12, 1999) вызывает смешанные чувства. С одной стороны, хорошо, что писатель-патриот хочет побить демократическую "Моську" ее же оружием. С другой, оружие это, именуемое злопыхательством, трудно признать дамасской сталью. С третьей, сами "комсомольцы" демократического розлива пишут про себя и похлеще — смотри, например, недавнюю повесть Николая Климонтовича в "Октябре". С четвертой же, — и это, пожалуй, главное, — в повсеместном распространении иронического отношения к современной отечественной литературе в ее патриотическом изводе (как выразились бы демократы) виновны все же, в первую очередь, сами патриоты. И многажды поминаемый старик Ромуальдыч растиражирован вовсе не из-за скудоумия вражеской критики. Сатира Ильфа и Петрова, как прежде, бьет не в бровь, а в глаз. "Инда взопрели озимые" и так далее. Умри, Денис, лучше не скажешь.
Строго говоря, издевнулись авторы "Золотого теленка" отнюдь не над тогдашними почвенниками, а всего лишь над конъюнктурщиками. Над теми, кто пишет на деревенскую тему по своеобразно понятому социальному заказу, а вовсе не по зову сердца, — пишет, не зная ни деревни, ни деревенской речи, — отсюда ее искажение и пародирование методом сведения к абсурду, отсюда заведомо нелепое отчество (оно же прозвище) Ромуальдыч... Конечно, и сами соавторы были конъюнктурщиками — но исключительно одаренными конъюнктурщиками. А дар, тем более — исключительный, — он не то чтобы оправдывает многое; вопрос на самом деле должен быть поставлен куда острее: в отсутствие исключительного дара в литературе делать нечего. Писатель, не обладающий исключительным даром (пусть дар этот и конъюнктурного окраса), определенно, занимается не своим делом.
Исключительных, как и выдающихся, много не бывает по определению — иначе они не выдавались бы (то есть не возвышались) и не представляли собой исключения. А куда деваться остальным? Да и нужны ли они, эти самые остальные? Нужны — но только как фон? Такой ответ был бы заведомо упрощенным. На самом деле литература (как и прочие искусства) имеет пирамидальное строение — верхние ярусы обрушились бы в отсутствие нижних, — важно однако осознавать, что перед нами пирамида талантов. Вернее, пирамида, иерархическое соположение ярусов которой предопределяется талантом — и только им, пусть подлинные пропорции и проступают порой только в исторической перспективе. Все прочее — и все прочие пирамиды — от лукавого. В том числе — и та, которая в очередной раз выстроена на писательском съезде и запечатлена в газете, по соседству с фельетоном Сегеня, — бюрократическая пирамида руководства Союза писателей России.
Председатель! Сопредседатели! Рабочие секретари! Прочие секретари! Вечный закут для карьеристов второго разбора — Ревизионная комиссия. И шекспировские страсти вокруг каждого мало-мальски значимого поста. Чего стоит одна история с неизбранием Юрия Полякова! Из-за чего сыр-бор?
Бюрократическая пирамида Союза писателей СССР имела прообраз в виде руководящих органов КПСС. Органов, которые скопировала КПРФ, — и именно забюрокраченность партии Зюганова представляет собой ее главную слабость. И, кстати, главный предмет искренних насмешек над партией, тогда как сталинское наследье и ужасы массовых репрессий поминают в связи с нынешними коммунистами только соответствующим образом проплаченные перья. Меж тем ту же бюрократическую пирамиду (и, подобно КПРФ, в отрыве от реальной власти и вытекающих из нее объективных и субъективных возможностей) в очередной раз строит Союз писателей. Фундаментальная серьезность, с которой осуществляется строительство пирамиды, многократно усиливает комический, пародийный эффект.
КПСС обеспечивала Союз писателей СССР не только благами, но и идеологией — государственнической и социалистической в самом широком спектре. Писатели — и выдающиеся, и рядовые — были если уж не солдатами партии, то ее наемными (и оплачиваемыми) работниками. Инженерами человеческих душ — как это тогда метафорически, но, вместе с тем, достаточно точно называлось. Инженеры человеческих душ — и талантливые, и посредственные — трудились не покладая рук — под стать обыкновенным инженерам. А начальство — начальствовало. Но потом начальство ушло. Начальство, по слову В.В.Розанова, ушло, а писательское начальство осталось! Даже персонально осталось — разве что в кадровом плане изрядно оскудело. Но несть числа желающим...
И не верю я, будто на съезде можно осмысленно избрать правление в 208 писательских душ! Да еще и — смотри у Сегеня — сплясать под белую рыбку. В белую рыбку верю, в осмысленный выбор не верю.
А что, кстати, у демократов? Там тоже свои съезды, свои секретари и сопредседатели, своя белая рыбка. Интриги, искательство, воровство — вот только надувания щек нету. Я, скажем, знаю (доносят), что на каждом заседании Совета Союза писателей Санкт-Петербурга всерьез обсуждается вопрос о том, а не исключить ли Топорова из союза, а списка членов Совета не знаю, да и знать не хочу. Знаю, что никто из подлинно чтимых мною писателей города на Неве в этот Совет не входит, — и довольно. А ведь тоже своя пирамида — и тоже уже под Путина (правда, под Путина на пару с Березовским) готова подстроиться.
Настоящая литература — товар штучный, писатель — одиночка, а Союз с Литфондом — это двести рублей на похороны. Или, в лучшем случае, триста. Нужно это? Несомненно. Но важно осознавать заведомую скромность этой надобности, этой нужды. В сегодняшних условиях, разумеется, когда рухнул институт государственного писательства, а осталась утратившая былой смысл бюрократическая пирамида. Атавистическая пирамида. Нет, я не предлагаю вам ее обрушить и растащить по камешку, — такое мы уже проходили. Но отнеситесь к происходящему с трезвой иронией. С трезвой самоиронией.
Сегодняшний Ромуальдыч уже не конъюнктурщик, а скорее, растерявшийся маленький человек скромных литературных и умственных способностей (в среднем), портянка для него — не лирически-пародийный знак, а скорее, реальная альтернатива прохудившемуся носку. Озимые взопревают разве что на тех сотках, с которых он живет. Солнце рассупонилось неизвестно кому и зачем.
Родину он любит — и это похвально. И не странной любовью, как Лермонтов, а слепой и беззаветной. Родина — это все, что у него осталось. И, конечно, творчество.
Но когда он начинает творить, то не столько творит, сколько клянется в любви к Родине, клянется с таким неистовством, как будто кто-то вознамерился у него ее — не Родину, а любовь — отнять. В одном стихотворении, в одном рассказе он говорит о любви к Родине больше и чаще, чем Достоевский или Толстой — во всем собрании сочинений. На творчество как таковое у него не остается ни времени, ни душевных сил. Иногда он приезжает в Москву, селится в гостиницу, ест белую рыбку и голосует, за кого ни попадя. Голосует со всей серьезностью — и даже у сочувствующего это вызывает горькую усмешку.