|
Отмериваю слово осторожней и чувствую: во всяком из времен народ не лжет. Народ солгать не может. Народу — лгут. И часто — лгут о нем. "Народ безмолвствует"? Да не ошибся ль гений! Тугой и звонкий, сильный и прямой, язык народа — не для словопрений. Он — для страниц истории самой. Его слова — века не умирают. Где саблей, где сохой — храни, земля! — ответы пишет он на поле брани и на бескрайних пахотных полях. Он не подвержен немоте угрюмой. Пригодная для пашен и для битв, земля — его язык, душа и дума, а речь — она для песен и молитв. МОЛИТВА О КИРИЛЛЕ И МЕФОДИИ НА 1125-ю ГОДОВЩИНУ ПРЕСТАВЛЕНИЯ КИРИЛЛА 27 февраля 1994 года Восстаньте, Братья, на Руси! Не о себе молю суетно — о доме русском... Русь — рассветный огонь... Таким взорвется ветром — весь мир не сможет загасить. Восстаньте, Братья, на Руси. Не мифом. Боже упаси! Не мифом — лицами живыми. Не в благоденствующем Риме. На бедной страждущей Руси. Восстаньте, Братья, на Руси! Её сейчас так вихорь крутит, такие волны злобной мути, в такой она жестокой смуте... Молчи, и губы прикуси... Восстаньте, Братья, на Руси — взгляните, как землей прекрасна, как велики ее богатства, и — как мучительно безгласна... Восстаньте — волю огласить! Во время давнее, восстав, славянскому родному роду вы дали письменности своды... Восстаньте — отворить уста, дать голос русскому народу! ГЕЙ, СЛАВЯНЕ! Гей, славяне! Гей, славяне! Нами правят басурмане — Так, что мы наперебой Ссоримся между собой. Собирайтеся, славяне! Если мы теперь не встанем, Не погоним вражью рать — Завтра нам уже не встать. Гей, славяне! Гей, славяне! Украинцы! Россияне! Белорусские сябры! Храбры, песенны, добры. Собирайтеся, славяне! Нынче души — поле брани. Стопчет душу вражья рать — Будет нечего сбирать. Гей, славяне! Гей, славяне! Сербы! Чехи! Лужичане! Габровские шутники! Общей речи родники, — Собирайтеся, Славяне! Наше слово не увянет, Не растает слава в дым, Если мы не захотим! Если только захотим — Все невзгоды победим! ВРЕМЯ РОССИИ Владимиру Пожидаеву Мой друг, мой брат! — печальней нету взора — как жить, куда нам плыть в смердящей мгле? Эпоха русской боли и позора венчает век двадцатый на земле. Растоптаны заветы и надежды. Распяты разум, добродетель, честь. В почете лихоимцы и невежды, насилие, двурушничество, спесь. Какие бездны мерзости открылись! Какие беды Родину трясут! Перевернулся мир... Вверху — бескрылость! Всемирный Блуд вершит свой Страшный Суд! И умерли законы... И колонны предателей пошли по городам, и прежние вожди-хамелеоны власть передали сыновьям-ворам. И отдан трон духовному калеке, кровавому преступнику... И вот — животное и злое в Человеке, как раковая опухоль, растет. Едва стоит несчастная Россия. Народ в чужие рубища одет. Жалеть людей — сердечной нету силы, а презирать — душевной силы нет. Отчаянье все глуше... И все чаще, все больше тонет в реках слез и лжи... Как жить, куда нам плыть во мгле смердящей, мой друг, мой брат страдающий, — скажи! 1995 Из цикла "МУРМАНСКИЙ ПАТЕРИК" Матери моей Я не смог произнесть: умерла... Тяжесть тяжкая камнем легла не на плечи — а прямо на сердце. Наш рубеж — материнская смерть: мы с него начинаем стареть, навсегда отторгаясь от детства. Еще в горле — резиновый ком, еще сердце, рывок за рывком, продолжает взвиваться и падать, но сквозь муку, бессилье и страх начинает уже умирать пуповинная теплая память... Пусть не так, соглашусь, пусть не так... Но уход материнский во мрак — первый взрыв нашей собственной тверди. Если время течет через нас, оборвется оно в первый раз в этот миг, обозначенный смертью. Сердце вздрогнет, но свяжет разрыв. Время вновь потечет, до поры, через нас капиллярным потоком. Можно плакать, а можно кричать, можно выть или горько молчать... Время — жизнь... Поистратишь — и только. Огради нас, судьба, от обид на судьбу... Кто обижен — убит сам собой, до скончанья, досрочно. Пусть бурлит наше время, кипит, пусть летит... Но обиду копить??? Будем жить, до последних звоночков! Ну а смерть — от нее не уйти. Лопнет времени нитка в груди, натолкнувшись на острое пламя, но пока будем жить на земле, будет в нас, истончаясь, болеть пуповинная теплая память. Жизнь — за что и зачем? — я не знаю. Будто в небо метнули копье. И лечу я, лечу, бормочу, повторяю росяное русалочье имя твое. Вижу сопки, озера, речные извивы и, молясь, чтоб воткнулось меж них острие, бормочу, от повторов, от звуков счастливый, росяное русалочье имя твое. Русый локон березы у тихого русла мог укрыть бы навеки и мой окоем. Я мечтаю о нем, повторяя без грусти росяное русалочье имя твое. Повторять имена — тоже предназначенье. Там их ветер подхватит, там птица споет. Потому, придавая звучанью значенье, повторяю русалочье имя твое. Пусть всегда на земле, бесконечно любимой, и потом, когда грянет мое забытье, повторяется вечно русалочье имя, росяное русалочье имя твое. Не плачь. Не трать себя на слезы. Не разжигай костер тоски. Смотри, глядит в окно береза, и ветки взлет — как взмах руки. Любимая, ей тоже горько стоять в разлуке вековой и снег ловить воздетой горстью, и слушать ветра хищный вой. Любимая, весь мир — разлука... До самой глуби вещества — дробленье камня, света, звука. Весь мир, весь мир — любовь и мука, переходящие друг в друга по граням розни и родства. |