Author: Роман Ромов
Title: БЕЗБОЖНАЯ ЛИТУРГИЯ (Революция как обезьяна Евхаристии)
No: 11-12(41-42)
Date: 13-06-2000
Революция здесь больше не живет. Прежде она двигала историю. Вершила судьбы мiра. Потом кто-то решил, что судьба, наконец, свершилась и двигаться более не стоит. Революция пыталась сопротивляться. Революция испортила жизнь полдюжины поколений завершенных людей. Но те-таки взяли ее измором. Осталось лишь завершить отстающих. О революции больше не вспоминают. Ни в щелочках ласковых глаз оптимиста Фукуямы, ни в расширенных гневом зрачках менестреля конфронтации Хаттингтона не отражается революционное зарево. У них совсем другие проблемы.
Однако, вышвырнутая из-под крова человечьей истории, революция не умерла. Затаилась на время. Занялась самопознанием. Узрела внечеловеческие просторы и по-новому взглянула в собственную душу. Барьеры — моральные, материальные, социальные, "Капитал" Маркса или "Цитатник" Мао — все осталось в той, прошлой жизни. "Борьба с капиталом и его реальной тотальной доминацией становится не просто социальной или политической, но сверхрелигиозной, мистической, эсхатологической задачей". Революция заговорила на странном языке. Так что бдите: брошенный сторожевой пес еще имеет шанс вернуться в дом волком-людоедом.
РЕВОЛЮЦИЯ: ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
"Революция — высшая и единственная сегодня форма образования, ибо только она позволяет пережить любому из нас тот истинный (бессловесный, наднациональный и сверхиндивидуальный) опыт, который ранее был доступен человеку в результате инициации. Одновременно Революция — это расплата человека за то, что он неправильно живет, и в некотором смысле за то, что он живет вообще". Сказано Алексеем Цветковым (первый абзац книги "Анархия non stop), но слова вполне безличные. Даже тот революционер, что пока не отважился поставить на свою книжную полку Генона и еще так не думает — уже так чувствует. Собственно говоря, чувство это на Западе родилось давно — лет сто назад. В России же таково было самое первое самостоятельное ощущение самого первого революционера.
Революция–XXI совершается вопреки. "Долг революционера делать революцию во что бы то ни было" (Хуан Карлос Маригелла, теоретик городской герильи). Творческое наследие большевиков, строивших новый мiр под фырканье ортодоксальных социал-демократов (пролетариата нет! аграрная страна! Карл Маркс вертится в гробу!), получило дальнейшее развитие. Если народ спит в плену фашистской индустрии сознания, убаюканный визуальной политической возней и поп-колыбельными, его нужно будить тротилом. Если народ не просыпается — к черту народ. Революция больше не страдает по массам. Массы все более пассивны, а революция — это инициатива. Она не вписана в скучную детерминистическую цепочку. "Наша революция свершится в условиях контрреволюционной ситуации. Грядущая революция — не ответ, а вызов. Эта революция вызвана чисто идеальными причинами, абстракциями и ностальгией, других причин она не имеет". (Д. Корчинский в статье с примечательным названием "Революция от кутюр"). Запомним еще про ностальгию. Пригодится.
Революция больше не ведет в придуманный кем-то рай. Она и есть рай. "Революция сама по себе — благо, бессмысленно ожидать благ после нее" (Д.Корчинский). Это форма существования, жизнетворная практика, социальное дао. Революция — это не средство. Революция — это цель. Революция — это и есть тот режим, который мы исповедуем. Может ли общество оставаться в состоянии революции больше нескольких секунд (часов, дней, месяцев, лет, десятилетий, веков, тысячелетий)? Уже сама постановка вопроса свидетельствует о том, что да, может" (А.Цветков). Так что параллель с инициацией не совсем точна. Последняя есть единовременный процесс, здесь же следует искать нечто абсолютно вневременное.
Революция — альтернативный вариант духовного пути. Альтернативный тому, что был проторен прежде. Альтернативный потому, что старый якобы больше "не работает". "Если считать революцию новым проявлением религиозного духа, то в революционной деятельности мы сможем обнаружить характерное внутреннее ядро, которое роднит ее со всеми остальными религиями. Ядро это заключается в особого рода психофизических практиках, направленных на достижение "трансперсональных состояний" (А.Плюснин. "Роль и судьба личности в аскезе революции"). Дурное, ограниченное словцо "психофизические практики" — на совести Плюснина. Но прочее справедливо. Притом порождение христианского мiра должно рассматриваться именно относительно христианства. Революция — это евхаристия Нового времени, свежее "лекарство бессмертия", мост в вечность. Вопрос лишь в том, не зависает ли этот мост над бездной, существует ли другой берег? Свидетелей нет. Из революции еще никто не возвращался (сдавшиеся не в счет). Остается гадать, разгадывать, толковать.
ЕВХАРИСТИЧЕСКИЙ ПОДВИГ И ПРИЗРАК АПОСТАСИИ
Роль евхаристического таинства в человеческой жизни двояка. Евхаристия воскрешает ветхого человека к потерянной вечности. Происходит усыновление казненного когда-то (смертию умрете) Адама. Преодолевается бездна отчуждения. Ядый Мою плоть, и пияй Мою кровь, имать живот вечный: Аз воскрешу его в последний день. Сей есть хлеб сшедый с небесе: не яко же ядоша отцы ваши манну, и умроша: ядый хлеб сей, жив будет во веки (Ин, 6:54, 58). Одновременно в Евхаристии образуется новое, истинное, единственно живое сообщество — Церковь. Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, во Мне пребывает, и Аз в нем (Ин, 6:56). Воплощается — в Церкви, в Теле Христовом — соборное единство христианского мiра. "Природа Церкви евхаристична. Евхаристии нет вне Церкви, ибо нет тела вне Тела; и Церковь не может быть без Евхаристии... В Евхаристии знак церковности" (архм. Киприан (Керн)). Обе заявленные цели синтезируются в одном из греческих определений действа: таинство соединения.
Евхаристия есть восхождение, отрыв от земли — к Престолу. Евхаристия есть соучастие в Христовой Жертве. Соучастие Христу (можета ли пити чашу, юже Аз имам пити; или крещением, имже Аз крещаюся, креститися). Соучастие братьям, коллективу: Глаголаста Ему: можева (Мф, 20: 22)
Евхаристический кризис — существо кризиса христианской цивилизации. Не причина и не следствие — именно существо. В позднем средневековье определенная деформация евхаристического принципа происходит на всем христианском пространстве. В католической церкви — наиболее ощутимо, наглядно для всякого причастника, радикально и бесповоротно.
Коверкаются символы, обряды. Полноценное причащение — Телом и Кровью — становится исключительной прерогативой клира. Лишение прихожан Крови началось еще во времена папы Григория I (к. VI — нач. VII вв.), легитимизировано Турским собором (813 г.) и окончательно утверждено как единственно возможная норма на соборе Констанцском (1415 г.). На II Ватиканском (1962 — 65 гг.) обязательность, правда, была снята, но прежний обряд, разумеется, не восстановился. Плюс — с XI в. — переход от употребления в таинстве квасного хлеба к опреснокам. Плюс — с XIII в. — недопущение к причастию детей до 10-12 лет (т.е. право на снискание благодати увязывается со способностью ее рационально осмыслить). Плюс постановка литургии на поток: чем больше месс совершено, тем больше внесено в мiр святости, а значит, допустимо совершать их подряд, одним и тем же священником на одном и том же престоле, а то и по нескольку одновременно.
Впрочем, сейчас речь идет не столько о благодатности или безблагодатности причастия в той или иной Церкви, сколько об особенностях эмоционального и рационального восприятия действа его участником. В этом смысле и Православная Церковь, сохранившая обряд, пережила глубокий литургический кризис.
Евхаристия с какого-то момента уже не воспринималась как определяющий и исключительный знак церковности. Порочную роль сыграла и культурная интервенция, спровоцировавшая индивидуализацию, атомизацию общества. Божественная Литургия, "Таинство таинств", перестала быть на деле пиком духовного восхождения для каждого конкретного христианина, перестала и сплачивать мiр в Церковь. Архимандрит Киприан так определяет этот процесс: Евхаристия в сознании древних византийцев и москвитян до XV — XVI вв. была основой и завершением всей богослужебной жизни. Последующая жизнь докончила постепенно совершавшийся процесс расцерковления быта. Все то, что концентрировалось около Евхаристии как центра богослужебной жизни, все таинства, молитвословия и чинопоследования Православной Церкви постепенно превратились в сознании христиан в частные требы, стали частным делом данного человека, данной семьи, до которого соборному сознанию общины, казалось бы, нет и дела".
Как трагедия современного православия этот кризис пережит прот. Александром Шмеманом: "В предании Церкви ничего не переменилось, но переменилось восприятие Евхаристии, самой ее сущности... собрание перестало восприниматься как первичная форма Евхаристии, а в Евхаристии перестали видеть и ощущать первичную форму жизни. Литургическое благочестие стало предельно индивидуалистическим... по мере времени кризис этот превратился в некое хроническое, нормативное состояние, в некую подспудную "шизофрению". И "шизофрения" эта отравляет Церковь, подкапывает саму основу церковной жизни".
Церковь — за исключением собственно клира — была отторгнута от Таинства таинств. Вспомогательный характер церковной иерархии стал абсолютным. Пропало сослужение, и "мiряне" (вот уж имя-проклятие!) объективизируются, превращаются из соучастников (вернее — соучастника) литургии в наблюдателей, ожидающих, когда священник наколдует им Тело и Кровь. Не говоря уже о мiре католическом и протестантском, даже православному христианину сохранить ощущение чистоты и полноты даруемой Благодати теперь не всегда под силу.
ТОСКА ПО БЛАГОДАТИ
Логика революционного импульса аналогична евхаристической геометрии. Ощущение неполноты бытия, стремление к источнику истинной жизни, связь с которым была потеряна прежде, заставляет совершить немыслимый (утопический) рывок, осуществить неосуществимое. Самая "прогрессивная" революция никуда не денется от своей "консервативной" приставки, оправданной стремлением вернуть человеку утраченную цельность. "Главным духовным основанием всякой истинной Революции... является стремление к преодолению отчуждения. Не зло, не несовершенство мира, не несправедливость общественного устройства, не угнетение, не эксплуатация, не коррупция, не вырождение элиты есть истинная причина Революции. Все это может быть поводом, конкретным предлогом для бунта и восстания, для народного сопротивления или гражданского конфликта. Но истинная причина всегда в отчуждении" (А. Дугин, "Цели и задачи нашей революции"). И бессмысленно выводить заключения по поводу "практического смысла" совершаемой революции. Только сам революционер, само революционное сообщество в силах ощутить, насколько отчуждение преодолено (когда же такие ощущения оприходуются полным атавизмом человеческим языком, появляются книги и статьи, революция принимается рефлексировать — это повод для серьезных подозрений относительно ее жизнеспособности). Точно так же абсурдно прижизненное исчисление святости христианства (которая — высший смысл его земного существования и последствие причастности своему Господу).
В одном, правда, мiры христианина и революционера коренным образом различаются. Революционное отчуждение теряет чисто онтологический смысл, приобретает историческое, временное измерение. Отчуждение произошло в рамках человеческой истории — и в этих же рамках может быть преодолено. Революционность хилиастических учений вызвана именно их историчностью. Если для христианина золотой век наступил две тысячи лет назад и смысл истории, каков бы он ни был, не поглощает смысла его собственной, персональной жизни, то революционер достигает своих "трансперсональных состояний", оставаясь в плену исторического процесса и человеческого общества.
Тем не менее (а скорее — именно поэтому) революция восполнила литургическую пустоту. На католическом (тем паче протестантском) Западе ощущение неблагодатности в новое время было изначальным и абсолютным. Что говорить о мiре, в котором таинство причастия исчезло как таковое. Но и в России революционный кризис всегда был прямым следствием кризиса благодати. Как в смысле чисто политическом — бунт против верховной власти легитимизировался тем, что на троне (якобы) лжепомазанник, так и в смысле религиозном: самой революционной средой неизменно оказывались либо элементы, порвавшие с Церковью, сохранившие чисто номинальную ритуальную связь с ней, либо старообрядцы или сектанты — люди, для которых чувство апостасии, безблагодатности определяло всю их жизнь, люди, значительная часть которых лишилась причастия — подобно католикам (но, в отличие от последних, осознавала всю трагичность этого факта). Еще важнее — с каким надрывом переживалась ими дехристианизация христианской жизни вовне, среди "господствующих" — и реальная, и ложная.
Для европейской (и немалой части русской) цивилизации Новое время стало эпохой отчуждения от Благодати. Отчуждения личного, отчуждения церквей, отчуждения власти — с появлением республиканских мифов. Апостасийная ментальность и провоцирует революцию (речь, понятно, идет не о тех революциях, что обеспечили наступление Нового времени, а о последующих, для апологетов "конца истории" представляющихся "излишними".
Между тем самый порочный служитель, самый грешный причастник, самое разложившееся их сообщество, самая обмiрщенная Церковь не способны остановить нисхождение Благодати во время литургии, остановить восхождение верных к Престолу. В том случае, если жива сама литургия. Ведь "...действию Благодати в Св. Дарах никакое человеческое зло не может воспрепятствовать. т.к. освящение их не есть действие человеческой добродетели" (Николай Кавасила). Есть апостасия-факт и апостасия-призрак, соблазн, толкающий на поиски спасения прочь от спасительного источника.
Революция вызвана жаждой прорыва к небесам. Мечтой о новом человеке. О том самом, едином новом человеке (Еф. 2, 15), который открывался прежде в едином теле Христовом — Церкви. Открывается и доныне — и будет открываться до конца веков — но не для революционера.
ПАРАЛЛЕЛИ
Тройственный смысл молитвы ходатайства, вербализующей земную цель литургии, удивительным образом соответствует сферам революционной практики. Прот. А.Шмеман определял ходатайственную молитву как космическую ("Посети нас благостию Твоею, Господи, явися нам богатыми Твоими щедротами, благорастворены и полезны воздухи нам даруй, дожди мирны земли ко плодоносию даруй, благослови венец лета благости Твоея..." — ходатайство ради мiра, ради космоса), экклезиологическую (...утоли раздоры церквей, угаси шатания языческая..." — ходатайство ради Церкви, ради сообщества) и, наконец, эсхатологическую ("... всех нас приими в Царство Твое, сыны света и сыны дне показавый, Твой мир и Твою любовь даруй нам, Господи Боже наш, вся бо воздал еси нам" — ходатайство о спасении души, о Царствии Небесном). Так же и революция — призвана, во-первых, восстановить справедливость в природе, вдохнуть гармонию в окружающий мiр, осуществить "ремонт земли" (Платонов). Во-вторых, призвана сплотить человечество для рывка в запредельное (и там, и тут спасают всех, но спасаются лишь сделавшие выбор, "елицы вернии". Прочих безжалостно отсекает меч человеческой свободы, которая — ключ и к райским, и к адским вратам). В-третьих, призвана воплотить утопию, по крайней мере, окрылить ее духом революционное братство.
Христианские парадигмы архетипичны для расцерковленного мiра. Революционер пародирует Христа. Он тоже жрец и жертва, приносяй и приносимый, приемлемый и раздаваемый. Он один — свободно действующее лицо революционной драмы. Всякая реакция лишь реагирует, отражает его инициативы. Темп неизменно остается за ним. В этой партии красные играют белыми.
К слову, жестокости революционного террора вызваны не только и не столько восприятием общества как бездушного "материала" для исторических экспериментов. Происходит отождествление жреца-жертвы со всеми прочими жертвами, что оказались неспособными раскрыться в качестве полноценных субъектов действа. Реализуется соблазнительная мечта о новой общности. Жертвует человечество человечеством ради человечества — и с юридической точки зрения позиция жреца абсолютно неуязвима.
Ужас "окаянных дней" для кого-то — в возвращении бунтующей массы к скотскому, обезьяньему состоянию. А для других — в очищении от адамовой ветхости, в обретении прежней свободы, той, что была до грехопадения. И тут, и там — дегуманизация, которая всегда — ужас, terror. Всегда страшна — как страшное совершение Страшных Таин Христовых.
По-своему обращен к вершинам духа и революционный нигилизм, который есть покаянный акт, переживание, отрицание и снятие грехов, своих и сообщества. Революция — это попытка преодоления культуры, т. е. овеществленного греха: освободиться от наказания, возвратить красоту (Ник. Кавасила). Попытка непродуктивная, но искренняя.
"ПРАВОСЛАВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ"
Интересный логический выверт производят те, кто говорит о "христианской", "православной революции". Как раз революцию они понимают как нечто изначальное. А "христианская традиция" у них становится наиболее удачным выражением революционного духа. "В христианстве яснее и полнее всего отражена глубинная доктрина всякой Революции — отвержение "старого", "ветхого", "отчужденного" и установление "нового", "благодатного", вновь обретшего связь с истоком, с Причиной, с Центром Бытия и Богом Живым. Христианская традиция, поэтому, может быть рассмотрена как парадигма подлинно революционного духа в области религии" — пишет адепт древлеправославия Дугин, отмечая приоритет даже расстановкой прописных букв. Вместе с тем, сама Церковь такими революционерами понимается как нечто абсолютно историческое, открывающееся в последовательной смене обозначенных Иоанном Богословом этапов (если вообще не индуистских юг или кроулианских эонов). Тот же Дугин о Православии: "Силы энтропии даже эту героическую, огненную великую традицию тотальной духовной революции, выводящей верных за пределы Творения (и, следовательно, Отчуждения) в нетварный мир световых божественных энергий Пресвятой Троицы, на земном уровне подчинили бремени Отчуждения". И далее — о "христианизированных фарисеях", "моралистических интерпретациях" и т. п.
Попроще то же самое было сформулировано несостоявшимся (кажется) идеологом Национал-большевистской партии Аркадием Малером. В восемнадцать лет обычно задаешь вопросы без лукавых мудрствований. В том числе такие: "откуда сегодня может появиться полноценный православный христианин — если в России 200 лет было синодальное православие, а 70 лет советской власти вообще никакого?". И современная Церковь — это ведь всего лишь "дисциплинарный санаторий", инструмент Системы, изощренной в своем коварстве.
Между тем — а, что, собственно говоря, такое "современная Церковь"? Даже если такой термин и имеет право на существование, то лишь вне пределов Храма. Внутри — всякое время кончается. Церковь у Чаши современна лишь своему Богу — вспомним Кавасилу. Человек, способный на подвиг, не имеет здесь ровно никаких препятствий для его осуществления. Великий соблазн — ждать Филадельфийской Церкви, той, что сплотит верных и будет чиста в своем служении. Или искать ее среди чужих толков и конфессий. Наша Филадельфия внутри нас. Как, впрочем, и наша Лаодикия, теплая церковь, зараженная мiром.
Химера по имени "православная революция" возможна именно для лаодикийцев, трансформировавших Церковь в "институт". Но никто не мешает лаодикийцу превратиться в филадельфийца. Это проблема индивидуального духовного роста. А православная литургия везде одна. Разнится ее осознание, которое — личное дело каждого. "Полноценный православный христианин" никоим образом не зависит от модернизации толкований, огосударствления Церкви или большевистских репрессий.
БЕЗБОЖНАЯ ЛИТУРГИЯ
Революция — та же литургия, но литургия безбожная. Жажда Бога, свойственная темным язычникам, свойственна обманувшимся иудеям, изжита лжеиудеями, псевдозаконниками Нового времени еще в эпоху Декарта и Локка. Человек бунтующий виноват перед собой, себе он приносит жертвы и сам себя тщится спасти (абсолютный героизм, безотцовство вместо литургического Твоя от Твоих Тебе приносяще, семейного единения со своим Отцом). Для героя-экзистанта Бог умер (жил — и умер). Умер с тех пор, как не спасает. Революционер спасается самостоятельно.
Он захвачен прежним, извечным порывом, он обращается к практике "страшного служения", он алчет обожения, он совершает тот же прыжок через бездну — и срывается. Потому что прыгает в пустоту. Он преодолевает притяжение греха, но не обретает притяжения с той стороны. Ведь обожение возможно только в Боге. Ведь та сторона — это и есть Бог. Иначе той стороны просто нет.
Евхаристия вовсе не отменяет социальной агрессии. Как раз наоборот. Если Бог есть — то все дозволено. Все, что с любовью. Запрещается лишь ненавидеть. А в крестьянской войне, в погроме районной администрации, во взломе компьютерной сети концерна-монополиста любви, как правило, гораздо больше, чем в избирательной кампании или заседаниях Верховного суда. Не запрещается и подражать. Жизнь христианина сплетена из символов — возможно (да почти неминуемо), среди них окажется и символ Крестной Жертвы. Но символы не должны превращаться в суррогаты. Суррогаты духовного пути. Который всегда один, ибо Аз есмь хлеб животный: грядый ко Мне не имать взалкатися, и веруяй в Мя, не имать вжаждатися никогдаже.
Конечно, революционер, герой, творец, человек разумный и ответственный несоизмерим с толпой филистеров-сомнамбул. Ульрика Майнхоф прекрасна, Робин Кук омерзителен. Но оба гибнут.
Давайте не умирать.