Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 11-12(41-42)
Date: 13-06-2000

     
     Почти одновременно опубликованы две новые повести Владимира Маканина: "Буква 'А'" ("Новый мир", 2000, №4) и "Удавшийся рассказ о любви" ("Знамя", 2000, №5). Отметим прежде всего исключительное словесное мастерство, с которым они написаны. В потоке журнальной прозы эти вещи нельзя не выделить. Скажем, "Новый мир" опубликовал повесть В.Маканина в апреле, но стоит открыть следующий, майский номер журнала с повествованием неутомимого Ю.Буйды, с рассказами безудержного в своей глупости В.Тучкова, чтобы почувствовать, как натянуты, условны их образы в сравнении с маканинскими, как зыбок, несовершенен их слог. Лучшее впечатление производит повесть Олега Ермакова "Вариации" ("Знамя", 2000, №5), но соседство с маканинским текстом также бросает на нее невыгодный отблеск. Но Бог с ними, с этими авторами-аутсайдерами...
     Публикуя две повести одновременно, В.Маканин, с одной стороны, искушает критиков и читателей говорить о них во взаимосвязи, с другой стороны, ставит в тупик кардинальным различием не то что в темах — в самих мирах, представленных этими произведениями.
     Итак, "Буква 'А'": лагерь в Северном Приуралье (по ту сторону гор). Изнурительный труд, недоедание, вши, болезни, побеги, травля собаками, прикормленными на человечине, расстрелы, карты, издевательства, кровавые, беспредельные в своей жестокости межзековские разборки... При обилии персонажей — предельная обезличенность, никого, кто мог бы претендовать на центральный образ в произведении.
     Иная ситуация в "Удавшемся рассказе...". По сути, здесь только двое персонажей, но они даны очень подробно: "отставной" писатель Тартасов и Лидия Игоревна, когда-то сотрудница Главлита, тартасовская цензорша и любовница. Он давно не пишет новые книги, старые не переиздаются. Тартасов оказывается однажды даже на грани голода. Выручает Лидия Игоревна, в чьей душе не совсем угасла любовь к нему. И вот все меняется: Тартасова приглашают на телевидение ведущим какой-то второсортной программы, он доволен, подозревает во всем высшую справедливость, в то время как это Л.И. легла под кого надо. Изменяется материальное положение, да и общественное тоже. Но пессимизм, апатия, горечь не отпускают Тартасова. Лидия Игоревна, напротив, бодра, энергична, нашла новое дело жизни, организовав "дом быта", где мужчине и пуговицу к пиджаку пришьют, и сделают все остальное, как в сказке Л.Бунюэля.
     В.Маканин смакует такого рода липкие подробности, скользит в них, но, надо отдать ему должное, все-таки нигде не обрушивается в пошлость.
     Не станем гадать, насколько автобиографичным является для В.Маканина образ Тартасова (одно из совпадений не без язвительности отметила Наталья Иванова). Куда важнее вопрос, чем мотивировано обращение к образу писателя, в котором при внешнем благополучии растет чувство ненужности собственной жизни и творчества, ощущение маргинальности?..
     Здесь уместно сказать, что в своей поздней прозе В.Маканин не в первый раз уже ставит во главу угла маргинальные сюжеты и ситуации. Разглядывает их в обиходе советской действительности в цикле рассказов "Сюр в Пролетарском районе" и в повести "Стол, покрытый сукном...".
     Моделирует художественный и психологический символ из латентной гомосексуальности, внезапно обозначившейся на войне, в рассказе "Кавказский пленный". Наконец, в "Букве 'А'" воссоздает кромешный, на грани небытия, подчиненый каким-то иррациональным законам лагерный мир поздней сталинской эпохи... И всякий раз это темы, которые в большей или меньшей степени затрагивают вопрос о неразрешимых противоречиях в самых основах мира... Что это, как не очередное "путешествие на край ночи"?
     Нет ничего предосудительного в этом безрадостном устремлении. Однако, затрагивающее всегда не столько литературные вопросы, сколько мировоззренческие, бытийные, оно по сути своей призвано исключить из произведения расчет, артистизм, игру... И даже яркость красок! Строгая аскетическая образность только и может единственно согласовываться с обращением писателя к "вещам последним".
     Отмечу отрадное обстоятельство в последних произведениях В.Маканина: автор, прежде словообильный, никогда не умевший в многословии своем отделить зерна от плевел, сегодня сдержан в эмоциях, скуп в словах. И все-таки в главном он этим добровольным, в сущности, высоким требованиям не отвечает. И в "Удавшемся рассказе о любви" мы находим внятное подтверждение этому. Дело в том, что Тартасов ни о чем не говорит так часто, как о "смерти литературы". Именно такая формулировка часто повторяется в повести, и столь же часто спокойный, осторожный в общем и целом голос автора начинает звучать взволнованно. Чувствуется досада, болезненная обеспокоенность. Маканину 63 года. Для человека этих лет, посвятившего себя литературе, привыкшего к ее респектабельному месту в обществе и вдруг оказавшемся, скажем так, далеко не в центре внимания, подобное чувство обиды, должно быть, вполне естественно. Неестественно оно для писателя, устремившегося на "край ночи". Вспомним Гоголя, Льва Толстого, Рембо, Франца Кафку, Георгия Иванова, попытаемся представить их, особенно под конец жизни, обеспокоенными положением литературы и своим местом в ней... Абсурд! Размышляя о "проклятых вопросах" и не желая приблизительных образов для их воплощения, погружаясь в немоту, они собственными примерами являли эту самую "смерть литературы"... В повести В.Маканина мысль о "смерти литературы" вызвана не высокими духовными переживаниями, а своего рода общественным "отказом" литературе в значимости. Разница колоссальная. Но даже и "общественная" функция литературы рассматривается в повести как возможность быть в центре внимания, печататься и получать все то, что получали писатели в прежние времена.
     Не сомневаюсь, ныне в В.Маканине сосуществуют два автора, если угодно, два типа творческой личности: собственно Маканин, всматривающийся в своем позднем творчестве в небытие, и Тартасов, выбитый из колеи общественным непризнанием литературы и собственным непризнанием. Величины взаимоисключающие, если, конечно, "край ночи" у Маканина не ручной, не адаптированный (сейчас это еще трудно проверить). С уверенностью можно говорить только о том, что для В. Маканина, редкостно одаренного, но растрачивавшего в течение жизни свой дар невесть на что, на живописание каких-то квартирных обменов и др., подобный конфликт мог бы обернуться единственной возможностью остаться в истории отечественной литературы.